Очнувшись, он почувствовал дурноту. Глаза его наткнулись на кувшин. Он напился, но дурнота не проходила. Снова впал в забытье. И снова перед ним словно наваждение боярин Салтыков. Он сидел напротив него, и Гермогену было чудно видеть, как он перебирает какие-то травы и кладёт их в мешок. Всем ведомо, что отравные коренья в мешке подбросил боярам Романовым другой Салтыков — Иван Никитич. Но почему над мешком пороется Михайла Глебыч?

Отчего такая теснота в груди, будто плита навалилась?.. Салтыков вдруг исчез, и Гермоген видит большой гроб, и в нём князь Михаил Скопин-Шуйский. А в углу опять Салтыков колдует над мешком с отравным зельем... И слышится голос: «Ядом опоили князя Михаила, а зелье изготовили в дому у боярина Салтыкова...»

И вот уже мнится, будто в гробу не князь Михаил, а датский принц Иоанн, несчастный жених Ксении Годуновой. И плач... По ком плачут? По князю Михаилу?.. Или о гибели земли Русской плач?

Очнувшись, он вспомнил, что об отраве князя Михаила говорила вся Москва. И только Мстиславский с Воротынским да Салтыков смеялись над этими толками и твердили: «Князь Михаил помре Божьим соизволением». И что было дивно, гетман Жолкевский и вся челядь его усердно уверяли москвитян, что отравы не было. К чему бы такое рвение? Да и как им могло быть известно, была отрава в вине или нет?

С запоздалым сожалением подумал Гермоген: «Отчего не снарядили следствие?» В памяти всплыли слова: «Не сыскали, кто из детей боярских наливал вино в чашу, кою поднесла князю Михаилу кума, княгиня Екатерина Григорьевна, супруга Дмитрия Шуйского». Но отчего же не сыскали? А не сыскав, следствие подменили молвой, что отравительницей была княгиня Шуйская. То, что не было сыска, никого не волновало. Зато молве вняли все и охотно говорили о «злодейке». Тут и сыска не требовалось: «отравительницей» была дочь Малюты Скуратова, ненавистного всем главаря опричнины.

Но отчего ему приснился сейчас этот чудной сон? Не оттого ли, что душа его с той поры была неспокойна? Он видел, что многие в синклите склонялись к измене, что, не радея царю Василию, иные бояре радели полякам. Но если Мстиславский до времени таился, то Салтыков весь был на виду. Когда князь Михаил скончался, Салтыков не прятал весёлого лица. А когда в младенчестве умерла дочь Василия Шуйского Анна, Салтыков, потирая руки, произнёс: «Бог дал, Бог и взял...» Рассказывали, как он неожиданно вошёл в покои к несчастной малютке, хотел, видно, удостовериться, что она мертва. Вид Салтыкова испугал убитую горем царицу. Позже она хотела дознаться, кто отворил двери недоброму боярину. Виновного не сыскалось. И бедная царица мучилась подозрениями, что её малютку отравили. Как не подумать дурного о Салтыкове, если он один из первых начал сноситься с тушинцами, а затем с ляхами, если он более других «горло драл за Сигизмунда» (да ещё и похвалялся этим!)?

Бедная Россия! От своих ты приняла не меньше горя, чем от чужих!

Во второй день пребывания в «земляной тюрьме» Гермоген занемог и часто впадал в забытье. И поэтому когда раздался голос Салтыкова, Гермоген не сразу понял, въявь он слышит голос либо он снится ему.

— Это здесь обитает зачинщик измены и всего возмущения? Не прошло тебе это даром, дождался законной кары! Ты думал, сан тебя охранит? Но ты осквернил свой сан гнусной изменой... Ты жив там или уже подох, враждотворец?! — продолжал Салтыков, выдержав паузу.

Гермоген обратил взор к медному кресту в углу подземелья, поднялся с ложа и стал молиться:

— Сбылись слова твои, Христе Боже наш! Восстал язык на язык и царство на царство. И ныне главный заводчик смуты грозит мне пагубой. Господи, умери свой праведный гнев: спаси Россию! Призри с небеси и спаси милостью своей! Не дай погибнуть, Боже, твоему достоянию!

— Что ты шепчешь, проклятый ведун?! Пагубное зелье тебе в глотку!..

Он испугался. Помнил, как Гермоген проклял его, и мученической смертью умер сын Иван... Не нашёптывает ли он снова какого лиха?! От страха Салтыков начал выкрикивать бранные ругательства. И вдруг услышал рядом с собой голос:

— Ты, боярин, потише... Тебя аж на Соборной площади слыхать... А враждотворец ты сам и есть и всей злобы заводчик!

Салтыков оглянулся и даже побелел от злости при виде человека явно низкого звания, смело с ним заговорившего.

— Ты! Ты!.. — Салтыков схватился за нож.

Родя Мосеев (это был он) отскочил от боярина и тоже выхватил из кармана нож.

— Вдругорядь говорю тебе: потише, боярин. И боле не ходи сюда, не глумись над святым старцем. А то спохватишься, да будет поздно!

— Ты как здесь? Кто заслал тебя сюда, самовидец дерзкий? У старого колдуна на службе состоишь?!

Но сам же он испугался своих слов и, выкрикивая ругательства, поспешил к своему дому. Последние лучи закатного солнца внезапно скрылись в тучах, и Кремль с его монастырями и церквами погрузился в темноту. А в такие вечера и стражники неохотно покидали свои укрытия. Станут ли они беспокоить себя ради русского боярина?

Тем временем Родя проник к Гермогену по винтовой лестнице, нашёл его, бессильно лежавшего на досках, вытащил из-за пазухи бычий пузырь с церковным вином, осторожно влил в рот изнемогшему старцу. Гермоген открыл глаза. И хотя в подвале было совсем темно, Гермоген узнал Родю по крепкому мужскому поту и сильным проворным рукам, которые помогли ему подняться на ложе.