Над бурнокипящей за кормой лодки водой охватываю взглядом облака, которые слегка освещены. Старик следует за моим взглядом, окидывает всю панораму неба за нами скептическим взором, и вновь повернувшись, поднимает к глазам бинокль.

Смотря в бинокль, говорит: “В общем прекрасное повреждение всего коридора. По крайней мере четыре недели ремонта на верфи. Для команды хороший отпуск. Ну, а для тебя – нет…”

Звучит несколько самодовольно. Что хочет Старик этим сказать?

“Тебе же нужно еще пристроить свой материал, если я не ошибаюсь.”

“Так точно!” имитирую его интонацию и чувствую себя успокоенным. Кроме того, хочу написать портрет Старика, как только закончится его бормотанье. Точно также как на моих набросках, но в натуральную величину: с морским биноклем в руках, а руки в толстых кожаных перчатках простеганных темными нитками. Взгляд устремленный сквозь бинокль блуждает по горизонту, охватывает небо и море. Старик уже знает, что с ним случится: по крайней мере три раза придется быть натурщиком.

“Внимание, господа, внимание!” Старик пристально всматривается в небо. При этом он почти полностью вращается по своей оси. Заметив мой взгляд произносит: “Они обнаглели!” А затем, как только снова подносит бинокль к глазам: “Вот на этом месте Крамер получил прямое попадание!” “Подтверждаю”, бормочет обер-штурман себе под нос, не выдавая однако что он может сказать о той атаке, что фигурирует в рубрике “Чудо”. Бомба, которую поймал Крамер, была из серии “Уничтожитель”. Она ударила его в левый борт под наклоном в щиток ветроотражателя на башне и взорвалась.

Повезло! Даже если такое счастье разделить на пятьдесят человек команды и то будет много. Они могли бы после такого везения отмечать день своего прибытия в порт как второй день рождения. Но, вероятнее всего, большинство команды уже почти забыло свою удачу. Со мной такое тоже бывает. Как часто, в последний момент вскакивая в шлюпку или сбегая по трапику, выходил сухим из воды. Во время войны человек должен иметь свое счастье.

Без какого-либо перехода, не отнимая бинокля от глаз, Старик произносит: “Только в этот раз, пожалуйста, никакого большого факельного шествия. Я сыт всем этим по горло.” При этих словах он проводит ребром ладони по горлу. “Итак, небольшое факельное шествие”, бормочет обер-штурман, “бутылка пива и булочка”.

Для меня нет ничего лучше, чем вот это. Но более всего меня привлекает то, что как только мы пришвартуемся, я пожму всем руки и растворюсь в толпе. Пришвартуемся? К сожалению, это будет не скоро.

Меня охватывает странное настроение: обыденная корабельная рутина, и все же есть что-то отличное от вчерашнего состояния дел. Какое-то электрическое поле распространилось во все уголки корабля и охватило каждого члена команды. Напряжение, в котором мы живем, ощущается почти телесно. Между тем, каждый занимается своим делом, для того чтобы спрятать ощущение того, что считает эти долгие часы – однако в одиночку, через свои хлопоты, показывают свою толстокожесть и нечувствительность к ощутимым изменениям. “Прямо на пороге” – эта фраза стала метафорой для того несчастья, что еще может случиться в последний момент.

Touche bois! Приказываю себе и тихо протискиваюсь к складному столику стоящему на мостике, где остывает чашка кофе Старика.

“Внимание! Проклятье!” командует Старик вахтенному на корме по левому борту. Затем, повернувшись ко мне вполоборота произносит: “Наши друзья наверняка знают наши пункты перехода, да и наше время прибытия, вероятней всего, тоже. Единство времени и места…”

старик отставляет свою чашку и вновь окидывает небо взглядом. Легкая облачность прямо по курсу заметно обеспокоивает его. Бог знает почему, но кажется, что эта местность таит в себе угрозу. Старик тихо ругается. Это напоминает рычание собаки.

Старая проблема – нырять или оставаться наверху? – не стоит перед нами только в случае прикрытия с воздуха. Однако прикрытия нет. Значит – ныряем! – приходит шальная мысль. Ведь мы открыты со всех сторон, словно на ладони. Моя тревога, кажется, передается и Старику. По тому, как он, со сдержанным недоверием, осматривает небо, я понимаю, что вскоре нам придется-таки нырнуть в глубину.

Не то, чтобы Старик проявлял нервозность – для этого он слишком замкнут – однако я достаточно хорошо его знаю, чтобы заметить, в каких случаях он едва выдавливает из себя слова.

Вот он снова произносит слова и они звучат с явным раздражением: “Я же всегда был против приветственного балагана. Ведь в таком случае, слишком много людей знают наверняка когда нас ждут.”

И Симона знает тоже, добавляю про себя. Но ведь это хорошо. Лодка теперь шла зигзагами. Никто не знает, известен ли англичанам наш конечный пункт, и не подстерегает ли нас какая-нибудь их подлодка с приглушенными двигателями.

“Я так не думаю”, бормочет Старик себе под нос. И в тот же миг по ушам бьет его зычный приказ: ” Приготовиться к погружению!”

Я бросаю вокруг последний взгляд и докладываю:”На мостике один человек!” и занимаю свое место.

На этот раз я не остался в центральном посту управления. Хочу пройти еще раз через кормовые помещения лодки – этакий своего рода Farewell . сейчас для этого как раз подходящий случай. С самого утра меня не покидает чувство какого-то замешательства и внутреннего разлада. В то же время я чувствую радость от предстоящего возвращения и внутреннее сопротивление. Своего рода Tristesse : пара шагов по трапу на берег будут означать для меня прощание с лодкой и экипажем. Утешением для меня служит то, что я буду не единственный, кто оставил гостеприимный борт. Лейтенант-инженер тоже покидает лодку. И, между прочим, тоже окончательно. Своего приемника, толстяка Бекера, он уже знает.