Многие поч­тен­ные лю­ди при сло­ве "лю­бовь" де­ла­ют уди­ви­тельную гри­ма­су, буд­то поп­ро­бу­ют ре­ве­ню или ус­лы­шат про чу­му или хо­ле­ру. Для ме­ня это не­по­нят­но. Уж не из за­вис­ти ли это, гос­по­да поч­тен­ные лю­ди? За­чем скры­вать, уни­жать, сты­диться са­мо­го луч­ше­го, вы­со­ко­го чувст­ва? Хо­тел бы я знать, что спо­соб­нее об­ла­го­ро­дить, по­бу­дить че­ло­ве­ка к са­мым ве­ли­ко­душ­ным, бескорыстны­м пос­туп­кам, как не лю­бовь? А мно­гие ста­вят ее в од­ну ка­тегорию с бе­лой го­ряч­кой; мно­гие не по­со­вес­тят­ся кри­чать в об­щест­ве, что лю­бят пу­де­ля, ружье, ло­шадь, моро­женое, и ни­как не приз­на­ют­ся в люб­ви к по­доб­но­му се­бе че­ловеку дру­го­го по­ла.

Не на­ша ли ис­пор­чен­ность это­му при­чи­ною?

Некоторые счи­та­ют прес­туп­ле­ни­ем да­же взгляд, бро­шенный на жен­щи­ну, ис­пол­нен­ный ти­хо­го, благоговейно­го ч­увст­ва удив­ле­ния кра­со­те ee!..

Что бы вы по­ду­ма­ли об об­щест­ве, в ко­то­ром каж­дый бо­ится пос­мот­реть на ча­сы или шля­пу сво­его при­яте­ля, чтоб не ска­за­ли дру­гие: бе­ре­ги­тесь, он хо­чет ук­расть ва­ши ча­сы, ва­шу шля­пу?..

Время шло, а по­по­вич Алек­сей и не ду­мал о пос­вя­ще­нии, мыс­ли его бы­ли да­ле­ко от стро­го­го са­на: ду­ша но­си­лась в чуд­ном мо­ре меч­та­ний люб­ви, дру­гой мыс­ли, дру­го­му чув­ству не бы­ло мес­та: вез­де она, вол­шеб­ни­ца, с сво­ими обая­тельными ча­ра­ми, с то­ми­тельны­ми тре­во­га­ми и свет­лыми на­деж­да­ми… Иног­да, бы­ва­ло, си­дит Алек­сей в са­ду под че­ремухой и чи­та­ет Ци­це­ро­на: нап­рас­но во­об­ра­же­ние хо­чет пе­ре­нес­тись на мно­го­люд­ный римс­кий фо­рум, где так гроз­но, так са­мо­на­де­ян­но го­во­рит ве­ли­кий ора­тор. Кру­гом теп­ло, све­жо, столько не­ги в ве­сен­нем воз­ду­хе; черемух­а ти­хо по­ма­ва­ет бе­лы­ми кис­тя­ми сво­их ду­шис­тых цве­тов; ты­ся­чи пчел и дру­гих на­се­ко­мых са­дят­ся, перелета­ют, жуж­жат меж­ду цве­та­ми; за са­дом пле­щут­ся и роп­щут ти­хие струи Удая, и реч­ной трост­ник нашептывает ­приятн­ую, ус­по­ко­ительную ду­му. Чуд­ный ак­корд ве­ли­кой музык­и при­ро­ды! Ти­хо кло­ни­лась кни­га из рук мо­ло­до­го студент­а, и на ве­ли­ко­леп­ное, гро­мо­вое на­ча­ло ре­чи Цицер­она за XII таб­лиц. Fre­mant om­nes li­cet, di­cam qu­od sen­sio!, [1] он ед­ва слыш­но от­ве­чал: amor!.. и вслед за этим сло­вом меч­та его бро­са­ла шум­ный Рим и нес­лась к Марин­е. И вот оно, чуд­но хо­ро­шая, яви­лась спо­кой­ною, опус­тив длин­ные рес­ни­цы; сла­дост­ное, не­вы­ра­зи­мое чувст­во бла­го­го­ве­ния об­ве­ва­ет роб­ко­го юно­шу: це­лый бы век смот­рел на нее!.. Но вот она улыб­ну­лась, отк­ры­ла очи - буд­то не­бо разд­ви­ну­лось пред Алек­се­ем. Как от солн­ца, из ог­ненных очей па­да­ли ему на серд­це лу­чи жиз­ни и вос­тор­га.. Чуд­ное ви­де­ние!.. Вдруг оно скры­лось; что-то ле­гонько тро­ну­ло по ли­цу Алек­сея… Гля­дит: он весь осы­пан цветам­и; гвоз­ди­ки, лев­кои, черноб­ривцы ка­тят­ся с не­го на зем­лю; ста­ри­ка Ци­це­ро­на прик­ры­ла мах­ро­вая пун­цо­вая ма­ковка; в сто­ро­не слы­шен ти­хий смех: из-за плет­не­во­го за­бора лу­ка­во гля­дит черноока­я, чер­но­куд­рая го­лов­ка молод­ой цы­га­ноч­ки, слу­жанки Ма­ри­ны, кла­ня­ет­ся и исчез­ает, звон­ко на­пе­вая из­вестную пес­ню.

Почти каж­дый ве­чер, ког­да за­ти­хал шум в ок­рест­нос­тях Пи­ря­ти­на и свет­лый ме­сяц, вы­хо­дя на тем­но-си­нее не­бо, гля­дел­ся в Удай, ти­хо проп­лы­ва­ла ло­доч­ка у са­мо­го бе­ре­га пе­ред до­мом пол­ков­ни­ка и кто-то пел на ней пес­ни; го­лос пев­ца, том­ный, страст­ный, зву­чал, пе­ре­ли­вал­ся, бу­дил дальнее эхо и ис­че­зал пос­те­пен­но, за­ми­рая в от­да­ле­нии.

–  Недурно по­ет че­ло­век!
– ска­жет, бы­ва­ло, пол­ков­ник, по­куривая на крыльце труб­ку.

–  Так се­бе!
– от­ве­ча­ет Ма­ри­на, вспых­нув до ушей, а меж­ду тем, прис­ло­нясь к рез­ной ко­лон­ке крыльца, жад­но слуша­ет зна­ко­мые зву­ки; сле­зы вос­тор­га свер­ка­ют в гла­зах ее, и она за­ви­ду­ет ме­ся­цу, ко­то­рый с вы­со­ты мо­жет гля­деть на пев­ца и лас­кать его сво­ими лу­ча­ми. "По­че­му я не звездоч­ка, - ду­ма­ла Ма­ри­на, ес­ли па­ду­чая звез­доч­ка катил­ась в то вре­мя по не­бу, - я бы сле­те­ла к не­му с высот­ы, го­ря и свер­кая лю­бовью; я бы рас­сы­па­лась пе­ред ним яр­кими искрам­и и ос­ве­ти­ла путь мо­ему ка­за­ку ненагляд­ному;­ его очи зас­ве­ти­лись бы мо­им ог­нем - и уме­реть бы­ло бы весел­о…"

–  Распелись пи­ря­тин­цы ны­неш­нюю вес­ну; всех пе­сен не пе­рес­лу­ша­ешь; по­ра спать!
– го­во­рит, бы­ва­ло, пол­ков­ник.

Марина шла в свою свет­ли­цу, от­во­ря­ла ок­но. Вда­ле­ке чуть слыш­но от­да­ва­лись зву­ки пес­ни; с пос­лед­ни­ми отго­лосками ее сли­ва­лась жар­кая мо­лит­ва бед­ной девушк­и об Алек­сее; пес­ни смол­ка­ли - но дол­го еще Марин­а сто­яла на ко­ле­нях пе­ред об­ра­зом бо­го­ма­те­ри, ук­ра­шен­ным цветочным­и вен­ка­ми, и мо­ли­лась, и пла­ка­ла, са­ма не зная о чем.

Судя по те­пе­реш­ним об­ра­зо­ван­ным, ми­лым, снисходи­тельным пол­ков­ни­кам, нельзя сос­та­вить се­бе да­же при­близительного по­ня­тия о пол­ков­ни­ке ма­ло­рос­сий­ском вре­мен гет­ман­щи­ны. В нем сос­ре­до­то­чи­ва­лась власть во­енная и граж­данс­кая це­лой об­лас­ти; он был и военачаль­ник, и су­дья, и пра­ви­тель; он безг­ра­нич­но, безответственн­о распор­яжался в сво­ем пол­ку. Прав­да, пра­во жиз­ни и смер­ти бы­ло за­ко­ном пре­дос­тав­ле­но гет­ма­ну; но не­ред­ко полковники­ на­ру­ша­ли это пра­во и да­же каз­ни­ли самов­ольно прес­туп­ни­ков. Кто смел жа­ло­ваться на пол­ков­ни­ка? Оде­тые в се­реб­ро и зо­ло­то, ук­ра­шен­ные клей­но­да­ми, зна­ками сво­ей влас­ти, ок­ру­жен­ные мно­го­чис­лен­ною вооруж­енною сви­той, с ази­атс­кой пыш­ностью яв­ля­лись они пе­ред на­ро­дом - и го­ро­да и се­ла прек­ло­ня­лись, ува­жая их во­енные доб­лес­ти и тре­пе­ща пе­ред их властью. В на­ро­де во­инст­вен­ном, по­лу­ди­ком ина­че и быть не мог­ло.

Не так дав­но один ка­кой-то князь по­лу­чил пос­ле от­ца, вельмо­жи ека­те­ри­нинс­ких вре­мен, нас­ледст­во в отдален­ной про­вин­ции и при­ехал ту­да жить. Мне случал­ось - про­ез­дом че­рез эту про­вин­цию, быть в об­щест­ве по­мещиков, со­се­дей кня­зя, и я спро­сил у них, до­вольны ли они но­вым со­се­дом?

–  Ничего, - от­ве­чал один, - да ес­ли б вы ви­де­ли, что это за че­ло­век ма­ленький, невз­рач­ный; у нас в пол­ку пос­лед­ний с ле­во­го флан­га был ка­зис­тей; слов­но пи­сарь ка­кой; со­вестно наз­вать: ва­ше си­ятельство!

–  Никакой важ­нос­ти, - ска­зал дру­гой, - я бы­ло явил­ся к не­му, этак, зна­ете, с поч­те­ни­ем, и дво­ря­яс­кий мун­дир сду­ру на­тя­нул и ме­дальку дво­рянс­кую по­ве­сил; ду­маю: вот тут-то явит­ся в ор­де­нах, в лен­тах и го­во­рить еще, че­го до­брого, со мной не за­хо­чет. Са­мо­му смеш­но, как вспом­ню! Вы­шел он, ми­лос­ти­вые го­су­да­ри, ко мне, да и не вы­шел, а вы­бе­жал - гла­зам не ве­рю: в се­реньком сюр­ту­чиш­ке, моло­дой мальчик, "рад, го­во­рит, что имею честь познакомитьс­я", и са­дит на ди­ван, и ру­ку жмет, буд­то про­си­тель ка­кой; ве­ри­те, мне за не­го бы­ло со­вест­но… Нет уж, ду­маю, впе­ред не под­де­нешь; ко­ли слу­чит­ся, и сам яв­люсь в сюр­туке, охо­та бы­ла мун­дир на­де­вать… ей-бо­гу!…