Она обняла его покрепче и пробежалась ладонями по мышцам его спины, вверх, вниз, наслаждаясь острым ощущением жизни, когда он выгнулся под ее пальцами. Потом нашла губами ямку у его горла, где сходились концы кожаного шнурка с пустым реликварием, и попробовала его на вкус. Его стон завибрировал у нее на губах.

Он оттолкнул ее и спрыгнул с валуна вниз.

— Я не могу.

Она последовала за ним, спустившись по камням на сырой песок. Холодный морской воздух закружил под ее юбками. Спотыкаясь на вязком песке, она догнала его и поймала за руку.

— Carpe diem. Вы сами говорили. Завтра может не наступить.

Он высвободился.

— Ваше завтра связано с монастырем.

— Господь дал мне знамение. Я не гожусь в монахини.

— Вы так решили, потому что не смогли взлететь? Послушайте, я смогу убедить мать Юлиану…

— Господь не всегда отвечает на наши молитвы так, как мы ожидаем. Теперь я поняла это. Мой ответ — это вы.

Он ласкал ее взглядом — страстным, тоскующим, безнадежным, полным боли, которая шла из таких глубин его души, которые прежде он никогда не обнажал перед нею.

— А вы — ответ на молитвы, которые я никогда не осмеливался произнести. Увы, слишком запоздалый.

— Нет, нет. Меж нами тот дух. Я его чувствую.

Он в исступлении замахал руками, точно был готов сделать что угодно, лишь бы устоять и не дотронуться до нее.

— Поймите, нельзя отказываться от своей мечты только из-за… — Он сжал кулаки и притиснул руки к бокам. — Только из-за этого.

Из-за этого. Неправильное, мелкое слово для того, что связало их и освободило из оков ее душу. Она положила ладони ему на грудь, чтобы почувствовать биение его сердца.

— Не только.

Он стоял, недвижим, как статуя.

— Нет. Я не допущу этого. — Голос его надломился.

Она ухватила его за тунику.

— Я все равно не уйду.

— Нет, — резко сказал он. — Не сейчас. Никогда.

— Но почему? — Откуда-то изнутри, из сладких недр ее существа, которое алкало его, поднялись и исторглись из глаз слезы.

— Потому что, — сказал он, и голос его был острее ножа, — потому что Бог этого не хочет.

Ее руки взвились к небесам.

— Не говорите мне, чего хочет Бог. — Горькие слова разрывала ей горло. — Я верила Ему. Я даже думала, что смогу повлиять на Его волю. Но теперь я знаю, что Он не следит за мной.

— Следит. — Злость и радость схлестнулись на его лице. — Когда вы собирались прыгнуть с обрыва, я пообещал Ему отдать вас, если Он вас спасет.

Кровь схлынула с ее щек. И сквозь крики пробудившихся чаек она услышала, как Господь засмеялся с небес. Сжав кулаки, она ответила:

— Мне все равно, что вы Ему обещали.

— Я скажу матери Юлиане, что вам было знамение от Ларины. Вы заживете той жизнью, которую всегда хотели.

— В той жизни нет ничего из того, что я хочу сейчас. — Она улыбнулась печальной улыбкой взрослой женщины, в которую превратилась за три недели. — Я хочу вас.

Превышесвоейбессмертнойдуши.

***

От ее слов сердце Гаррена забилось быстрее. Оживленный восходом ветер охладил пот, блестевший над его верхней губой. Птицы закричали, перебивая друг друга, и волны забурлили у берега так же неистово, как и кровь в его венах.

Он увидел, как искорка жизни пробилась сквозь боль в ее ярких синих глазах. Когда он сам терял близких, то с каждой смертью ощущал, как постепенно умирает его душа. Он не допустит, чтобы с нею произошло то же самое.

Она протянула руку и коснулась его щеки. Он не отстранился.

— Пожалуйста.

Ее спас я, Боже. Она моя.

Она шагнула к нему, лаская заросшие щеки, трогая уши, путаясь пальцами в его волосах. Притянула его лицо к себе и поцеловала солеными от слез губами. Желание, которое скопилось внутри него за время, пока они шли рядом, прорвалось наружу, и он нежно стиснул ее в объятьях, бережно, постепенно обвивая ее руками все крепче и крепче, словно хотел слиться с нею в одно существо.

Он приник к ее сладкому рту, впиваясь в ее язык, в ее губы, ощущая, как глубоко в ее горле зарождается стон, жадно смакуя ее, словно долго голодал и теперь хотел сполна насладиться живительной пищей.

Отливная волна окатила их башмаки, унося из-под ног песок, и она, пошатнувшись, вцепилась в его плечи.

— Идем. — Он взял ее за руку и отвел на полукружье сухого песка за уступом скалы, откуда их не было видно ни с острова, ни из хижины. Потом снял балахон и расстелил его на песке.