Между тем десять лиц, освещенных лучами утреннего солнца, не сводили с него выжидательных взглядов. Маленькая монахиня. Молодые супруги, которые жались друг к другу. Толстуха не первой молодости. Двое братьев. Хмурый человек со шрамом. Юный оруженосец. Еще один мужчина, высокий и такой тощий, что малейший порыв ветра мог, наверное, сбить его с ног.

И Доминика. Рот приоткрыт, лицо озарено верой — в него.

Никто из них не был способен ни защититься от дорожных грабителей, ни добыть себе пищу в лесу. Никто из них не умел выживать.

Никто, кроме него, наученного войной.

— Ладно. Я поведу вас, — вздохнул Гаррен. — Но только потому, что хочу добраться до места без приключений. — И как можно скорее вернуться назад, чтобы застать Уильяма живым. — А не потому, что я какой-то Спаситель.

— Спаситель? Это кого же ты спас? — проворчал человек со шрамом. Ну, хоть кто-то перед ним не заискивает. Гаррен всмотрелся в изуродованное лицо в обрамлении седых, жестких как проволока, волос. Сколько ему лет? Сорок, шестьдесят? Сколько бы ни было, жизнь явно его потрепала. — Меня уже никому не спасти. Ни человеку, ни Господу. — И он, развернувшись, потопал прочь.

По лицам паломников — будто ветерок по траве — пробежало смущение.

— Что-что? — Толстуха вытянула шею. — Говорите громче. Я глуха на правое ухо, но левым слышу прекрасно, — сообщила она во весь голос и, повернув голову, продемонстрировала свое левое ухо. — Кто-нибудь уже ходил по этому пути? А то, когда я ходила на поклон мощам апостола Иакова в Компостеле, проводник нам попался неопытный, и мы неделю блуждали в Пиренеях, покуда не…

Пока она верещала, Гаррен ощутил тяжесть свинцовой ракушки на своей груди. Услышал ли апостол Иаков молитвы этой женщины?

Доминика похлопала толстуху по плечу, привлекая ее внимание.

— Сестра Мария ходила к усыпальнице Блаженной Ларины, и не один раз.

— Ника, прошу тебя… — Маленькая монахиня тронула ее за локоть.

Ника. Ее называют Никой. Он тронул языком нёбо, повторяя про себя ее имя.

Толстуха оглядела ее с головы до пят.

— И не один раз, говоришь? Тогда пусть она и ведет нас, а не этот ваш Спаситель.

Все, включая Гаррена, дружно рассмеялись, что несколько разрядило обстановку после выпада сердитого человека со шрамом.

Посмеиваясь, толстуха приблизилась к нему вплотную. На ее шее, позвякивая о золотой крестик и оловянную бляшку с изображением святого Фомы Кентерберийского, висела ракушка из Компостелы. Она ощупала его плечи с таким видом, что впору было почувствовать себя племенным жеребцом, к которому приценивается покупатель.

Доминика ахнула, забавно возмущенная непочтительным обращением с его персоной.

— Что ж, похоже, парень ты крепкий, — сказала женщина. — Вон какие широченные у тебя плечи да сильные руки. Сражался при Пуатье?

Во рту возник привкус французской грязи, и он сжал кулаки.

— Да.

— Великая битва и великая победа. И еще ты вернул графа Редингтона к жизни. — Она одобрительно кивнула. — Господь хранит тебя, а значит заодно приглядит и за нами.

«Господь», — подумал Гаррен, снимая с себя ее руки, — «не имеет к этому никакого отношения».

— Я солдат, а не святой. Ваши души — ваша собственная забота. — Спина заныла, словно вместе с тяжелым мечом он взвалил на себя ответственность за этих людей. — Берите еду и собирайтесь. Через час мы выходим.

Паломники, кроме Доминики и монахини, как воробьи разлетелись по сторонам. Все из-за нее, из-за этой девицы. Это она надоумила их возомнить его Спасителем. Надо сейчас же положить этому конец.

— Доминика… — заговорил он.

Завидев его сердитое лицо, она отвернулась.

— Я схожу за нашей едой, сестра, — торопливо бросила она через плечо и убежала на кухню, а лохматый черный пес помчался за нею следом.

— Полагаю, ее вера стала для вас нежеланным бременем, — молвила маленькая монахиня.

С минуту он изучал ее. В своем длинном мешковатом одеянии эта миниатюрная женщина напоминала ребенка, который надел материнское платье. Выцветшие голубые глаза смотрели устало. Если верить матери Юлиане, она хотела, чтобы Доминика присоединилась к ордену. Знать бы, насколько это правда.

— Спасибо, что согласились вести нас, — добавила она. — Знаю, для вас это было непросто.

Гаррен вздрогнул. Если она думает, что он надел балахон паломника по своей воле, то глубоко заблуждается. Он пошел на это ради Уильяма, а не затем, чтобы его превозносили до небес.