Раньше старших... вернее старых чтили. Место уступали, а сейчас одни невежи пошли, - подумал старец. Ноздри медленно раздвинулись, подергались из стороны в сторону. Он ощутил приближение огромного конного войска, на легких лошадях во весь опор неслись лихие степные захватчики. Вся земля говорила, что едут грабить и жечь. Степные племена никогда не оседали на захваченных землях не пользовались завоеванными деревнями, весями. А лишь грабили и жгли, издеваясь над захваченными в плен жителями. Перед глазами странника сразу проплыли картина их зверства, пыток. В ушах загудели душераздирающие крики вперемешку с конским и людским ржанием. Он на миг задумался и пошел дальше по дороге, время от времени замедляя шаг, дабы посмотреть на солнце или обратить взор на великолепные просторы, что растелились со всех сторон. Кроме того леса пыли, что все нарастал за спиной.

 Конский топот приближался. Старец опустил голову и покорно остановился на гикающий клич одного из нагоняющих степняков.

– Ты кто есть, несчастный?

– Отшельник.

– У тебя не имени?

– Нет.

– Без имени – значит раб.

– Раб – ты.

– Что ты сказал?!

 Разъяренный степняк замахнулся плетью, но она отскочила от кожаного плаща, как стрела от камня. Тогда он разозлился, потянул саблю.

– Подумай, - предостерег старец.

 Накидка плотно закрывала глаза, набрасывая на них непроглядную тень. Но теперь через тень все ярче и ярче проглядывали голубые глаза. Уже горящие нестерпимым синим огнем. Руки задрожали, рот искривился в усмешке. «Есть еще силы». Из дрожащих рук выметнулись молнии, повергшие двух всадников, что уже приближались с закинутыми над головой саблями. Оружие третьего со звяканьем упало на сухую утоптанную землю. Сноп искр ослепил его и поджег сухую, тряпичную одежду. Руки бессильно опустились, глаза в тот же миг погасли. Со страшным вздохом, наполненным смертной усталостью вышел горячий пар, отдающий синеватым оттенком. Старец медленно подошел к напуганному коню, погладил и так же медленно взобрался в седло. Конь не противился, резвый, жилистый он тут же пустился в скач, уже забыв о недавнем испуге, его сердце поглощала степь, дорога.

– Да, жизнь в движении. Вот как у тебя. Есть страстное желание – простор, скач. И ты несешься к нему стремглав, пытаешься вырваться на волю. Когда доедем до крепости, я тебя отпущу, - конь словно поняв всадника поднаддал.

 Леса, реки, степи все проносилось мимо размазанным полотном. Но все таким же красивым, радующим взор. Цепкие глаза старца разглядывали птиц, что дивными фигурами расстилались по просторному, свободному небу. На обочину дороги выскочил крупный заяц, шевеля мохнатыми ушами пригнулся, и прицелившись забрался на пенек, нервно грызя свои коготки он со страхом поглядывал на проносящегося мимо отшельника.

 Подъезжая к крутому косогору, старец придержал коня – с такого разгона на середине подъема запарится, здесь нужно медленным, размеренным шагом. Мыслитель хоть и затворник, но плечи все еще широки, от него веет былым могуществом. Да и одежда – кожаный плащ, сапоги на двойной подошве, штаны и рубаха с металлическими застежками. «Отшельники в таком не ходят» - подумал он. Но мало ли что изменилось. Инквизиция никогда не исчезнет в корне, осталось только узнать какая сейчас вера в почете.

– Помнится в походе, на Змея Черного, в Рода верили, а в землях греков в Зевса. Сколько столетий прошло – ума не приложу. Наверное, не один новый бог пришел, сменялись культуры, а здесь все так же хорошо. Лепота, - протянул старец, всматриваясь остановившимся взглядом в бескрайний мир, что открывался ему с пригорка. Лес, степи, реки и озера, все это – его жизнь.

 В лицо подул сиплый северный ветер, трепыхающийся капюшон так и норовило снести, но он держался, словно изнутри прижат незримым кольцом. Старец оглянулся, укрывая испещренное морщинами лицо от ветра, пыльная туча была уже совсем близко. Топот коней, даже передние всадники уже были едва, но различимы. Мыслитель тяжело вздохнул, тронул коня, до крепости оставалось совсем немного. Но он чувствовал, что не успевает. Дорога петляла по наклонной, вся избитая, недружелюбно заворачивающая в сторону перед каждым поворотом: телега на большой скорости разбилась бы вдребезги. Справа от небольшого перелеска, что тянулся вдоль дороги, высился величавый камень, у подножия которого лежали огромных размеров щит и меч. Старое колесо от телеги странно дополняло эту мрачную, но в тот же миг манящую картину.

– Покойся с миром брат. Ты удостоен быть в Вирии у подножия трона творца.

 Дальше, за вереницей поворотов перед глазами предстала крепость. Мрачная и холодная среди этих просторов жизни. Всем своим видом она внушала страх и покорность. Величавые башни, огромные каменные глыбы, устанавливая которые погибли тысячи рабов. Старец не без тоски вспоминал, как она строилась: свист бичей, стоны, плачь. Местный князек не жалел ничего и никого лишь бы в кротчайшие сроки построить свое пристанище. Он вспоминал, те десять лет, что отдал этому князю пытаясь вразумить его и не допустить, чтобы его дети стали тиранами как их отец. Сейчас там правит мудрый и справедливый правитель, потомок и внук тирании, но сын жалкого и никудышного, князька.

 Шум за спиной перерос в рев и гул. Гиканье и разъяренные крики стали отчетливо слышны. Степняки всегда нападали сворой, но сейчас, на удивление мудреца впереди несся отряд из пятнадцати легких конников. На мгновение глаза старца полыхнули, но тут же потухли. Медленно, словно догорающий фитилек, пытающийся в последний раз ухватиться за согревающую искорку.

– Проклятье! Магия иссякла. Интересно – это мир покинула сила или миром правит столь могущественный маг, что способен управлять потоками силы и, наверняка, как голодный хомяк загребать всю ее к себе в башню… про запас.

 Старец дернул поводья, повернув коня к крепости, и погнал несчадным галопом. В плечо что-то ударило, затем рвануло вниз, но мудрец удержался. После третьего удара плечо пронзило острой болью, стрела все-таки нашла брешь в старой кожаной накидке. Зло озираясь мудрец ловкой извернулся в седле, пропуская мимо летящие стрелы, пригнулся к гриве и свесив руку в воздухе начал чертить странные знаки.

– Земля еще жива. Но кто-то сильно потрепал ее, и сил в ней осталось…

 Он вскинул руку кверху, из земли вырвался желтоватый дым и свернулся в комок, в дряхлой старческой руке. После отшельник развернулся в седле и словно собираясь усеять этим крашеным воздухом дорогу, вскинул руку в направлении преследователей. На миг наступила тишина, сменившаяся жутким ревом. Землю словно разбудили во время дивного сна, от чего она пришла в ярость. Дорога рушилась на глазах, с сухим треском поднималась опаленная солнцем земля, плиты вставали на дыбы, рушились, придавливая всадников, открывали ямы и закрывали уже полные ловушки. Старец опустил наполненный печалью взор: опять смерть, опять боль, опять погоня и снова смерть.