— Не сгорите? — спросили рядом. — У нас здесь обманное солнышко.

Она открыла глаза и увидела солдата, ходившего тогда старшим наряда.

— Мы думали, вы уехали, — сказал он. — Болели? Ну, мы вам сейчас устроим усиленное питание.

Она поплелась за ним на кухню, засмеялась, увидев неправдоподобное: по цементному полу кухни ползали огромные, размером с большую суповую тарелку, крабы. На плите кипела вода, черноглазый, стриженный под нулевку парнишка-повар понаслаждался ее изумлением, потом сказал:

— А готовят их так… Толик, помоги.

Они наступали сапогом на панцирь, брали краба за ноги и клешни, выдирали их и бросали в кастрюлю с кипятком…

Женщина ела с жадностью, тщательно разгрызая каждый членик, равнодушно думала про себя, что она все еще сумасшедшая, раз у нее такой нечеловеческий аппетит. Потом солдаты принесли ей тарелку красной икры: шла нерка.

— Да вы не стесняйтесь, мамаша, — говорили они. — Мы этого добра тут вот так едим! Вот по огурчикам свеженьким, по луку соскучились…

Теперь время у ней так и шло: много спала, много ела, сидела на лавочке, глядя на океан или разговаривала с женой майора. Майор составлял им компанию редко: к острову без конца подходили рыбачьи суда и крабозаводы, надо было встречать, провожать, делать досмотр. На заставе сейчас осталось два офицера, остальные уехали в отпуск. Жена майора тоже много хлопотала по хозяйству: у них были свои куры, поросенок. Но женщина не скучала без общества, ей нравилось сидеть одной на лавочке ранним утром, пока застава еще спит, бездумно глядеть на гладкий океан, где далеко болтались на рейде сейнера, крабозаводы или военный транспорт. В голове и душе стояла бесконечная охранительная пустота.

Она вдруг открыла в себе приятную тягу пассивно наблюдать за живностью, передвигавшейся по двору. За курами и поросенком, за местными мелкими птахами, за Белкой — огромной короткошерстой собакой с желтыми, утекающими от взгляда глазами. В первый день Белка коротко облаяла ее, затем, приглядевшись, нельстиво вильнула обрубком хвоста и отвернулась. Днем Белка обычно убегала по делам, но утрами она лежала во дворе заставы, положив морду на лапы, и глядела на женщину. Однажды Белка подошла, положила огромную голову женщине на колени и, послав вслед голове тяжесть своего переливающегося центнером мускулов монолитного тела, надавила на колени сильно, перевалила голову сбоку набок и поглядела женщине в лицо. Женщина нехотя погладила ее по морде, потрепала за ушами и оставила руку на ее широком носу. Белка, помедлив, вдруг лязгнула зубами, но не укусила, а просто прихватила пальцы и, зарычав, отошла.

— Вы ей не доверяйте, — сказал вышедший на крыльцо Толик. — Она такая, сволочь, коварная! Испугались?

Женщина покачала головой: в ней, вероятно, не осталось никаких человеческих эмоций.

Толик ушел, а женщина сказала, тяжело глядя Белке в глаза:

— Я же к тебе безо всякой гадости, а ты как подлюга! Может, у меня сил нет тебя нежно ласкать.

Белка выше приподняла бугры надбровий, подержала на женщине взгляд, потом отвернулась. Через некоторое время она поднялась, подошла к женщине, легла, опустив морду ей на туфли. Женщина посидела так, потом высвободила туфли и отодвинулась. Белка приоткрыла веки, сделала одно перетекающее движение туловищем и снова плюхнула ей на туфли горячую тяжеленную морду.

— Нахалка, — сказала женщина, но отодвинуться было лень.

Сидела и думала, что, в общем, с детского возраста, когда она «до смерти» любила собак и голубей, она никакую животину в упор не видела. Круглый год с раннего утра до вечера на заводе — восемнадцать лет, а в отпуске как-то никогда не находилось времени остановиться, долго поглядеть вокруг. Торопясь, считали километры, утишая в себе какую-то прямо болезненную потребность двигаться, менять пейзажи, накручивать на подошвы, как на спидометр, счет расстоянию. Наверное, это вызывалось их постоянно сидячим образом жизни и тем, что они недостаточно все-таки выкладывались в работе.

Пожалуй, впервые в жизни в новом незнакомом месте она спокойно сидела уже пять дней, видела синий до черноты океан, черный с прожелтью берег, ручьи, бегущие в складках ломов, людей, несуетливо двигающихся между домами поселка.

На собаку пять дней подряд она тоже смотрела впервые в жизни. Недаром между ними установились короткость и контакт. Правда, пользуясь временной слабостью ее характера, Белка немного угнетала ее, но женщина не сердилась, потому что чувствовала, что Белка знает про нее больше, чем вообще положено собаке. Когда вокруг никого не было, женщина разговаривала с ней, и Белка прищуривала глаза, когда надо было усвоить сказанное, после, с легкой гримасой, передергивающей тяжелые губы, гасила взгляд. Все равно ничего могущего изменить события она ответить не могла.

После одиннадцати на лавочке появлялись солдаты: подъем у них был поздний, потому что ночью они несли службу. Они привыкли к женщине за это время и легко разговаривали с ней обо всем: о доме, о девушках, о фильмах, которые показывали на заставе. «Я эти фильмы еще у мамки на коленях смотрел!» О японских рыбаках, которые время от времени попадали в поселковую больничку. Травматизм на японских судах был очень высоким: там все было подчинено продуктивности лова — мощнейшие дизели, самоновейшее оборудование, в ущерб удобствам быта. «У них там даже уборной нет! — удивленно и презрительно говорил Толик. — Свесится с борта, держась за леер…»