Сегодня давали последний раз старую программу, и после ужина, который собирала дирекция цирка для артистов, многие уезжали. Уезжал Женя Ершов, уезжал шеф с семейством, а Мария и другие рабочие аттракциона оставались еще дня на три, пока не отправят животных.

Мария шла в цирк. Домик, где ей сняли комнатушку, находился на самой окраине, над Волгой. Она шла тропкой, протоптанной в сугробах, было еще темно, очень морозно, люди, обгонявшие и попадавшиеся навстречу, торопились. Мария не закрывала лица, грубая кожа с детства привыкла к морозам, — отмечала взглядом, как привычно держатся женщины за идущих с ними рядом мужчин, как парни заигрывают с девушками, а девушки задевают парней. Удивлялась.

На нее иногда находили такие приступы удивления естественному, удивления, что люди живут парами, ищут себе пару, что у многих только это и есть в жизни, что ухищрения косметики и моды по сути дела направлены всего лишь на то, чтобы нравиться, чтобы, в конечном итоге, спариться. «Адиетки, красятся, как петрушки!..» — изумлялась Мария работавшим вместе с нею женщинам.

Ей самой ни в девичестве, ни сейчас не дано было услышать зов пола, ей никогда не хотелось остаться наедине с каким-то мужчиной, жаждать чьего-то прикосновения, хотя чувство, подобное тому, какое она испытывала к Жене Ершову, посещало ее и раньше. Но то было чувство поклонения.

Впрочем, страсть, экстаз жили в ней, томили ее сердце, но разрешиться от этой страсти обычным путем, подобно экзальтированным девицам, теряющим высокие стремления по выходе замуж, ей не было дано. Родись Мария веком раньше, из нее получилась бы образцовая христова невеста, — сейчас о внутреннем давлении этой полезной энергии знали разве что Валька, Рыжик да тигрята, смиряющиеся от прикосновения ее руки. Вероятно, Мария могла бы исцелять от зубной боли или эпилепсии, могла бы, если бы училась в школе чуть подольше, сочинять стихи. Но ничего похожего ей и в голову не приходило.

Рабочие аттракциона, чувствуя в ней непонятное, считали ее тронутой — впрочем, такова участь всех старых дев.

Придя в цирк, Мария, как обычно, накормила своих животных и убрала у них, потом пришла на манеж, села в третьем ряду, сжала на животе руки. Голова ее была обмотана темным тканым платком, плоское желтоватое лицо точно окаменело. Казалось, что она спит с открытыми глазами, подобно как дремали рядом рабочие: этот способ коротать время, полуоцепенело глядя на сменяющиеся перед тобой живые картины, был известен издавна, но лишь с появлением телевизора получил угрожающе массовое распространение. На Марию никто не обращал внимания, никто не задевал ее, но она внутренне была вся собрана, все видела, слышала каждое слово в резонирующем, точно раковина, помещении цирка.

Впереди нее Савельев и Виктор Французов, глядя на манеж, где репетировали партерные акробаты, предавались воспоминаниям. Мария жадно вслушивалась. Эпизоды детства и юности этих уважаемых в цирке артистов словно бы говорили ей: с ними случалось то же, что и с тобой, следовательно, с тобой может статься то, что и с ними. Она не подозревала, что все дерзающие испокон веков выискивают сходное в биографиях великих, обманывают себя надеждой. Но великие достигают величины всегда не потому что, а вопреки…

Начали репетицию Французовы. Мария глядела на братьев, историю которых она только что выслушала, помня лишь о том, что родители их были просто рабочие, что первую свою стойку на руках Виктор Игнатьич сделал в комнатушке, похожей на комнату, в какой жила Мария с матерью, что первыми зрителями у Виктора и Николая были соседи. Не замечала, не хотела думать о профессиональной мозоли на лбу Виктора Игнатьича, мозоли, на которую из вечера в вечер вот уже лет двадцать ставился перш — длинная алюминиевая палка, на ней делал акробатические упражнения человек. Не хотелось помнить, что однажды першом с зубником Виктору Игнатьичу выворотило челюсть, врачи предрекали, что и есть-то не сможет, однако вот опять ежевечерне старший Французов берет в рот зубник перша, и на нем, гнущемся, подобно удилищу, делает арабески, шпагаты, изгибается так и эдак красивая женщина…

Виктор Игнатьич в черной рубахе и брюках, залатанных на коленях (одежда горела от пота на циркачах, потому все они репетировали в старье) ходил посреди манежа, раскинув руки. Балансировал напряженной шеей, лбом, туловищем шестиметровый перш — на нем стоял, уперев кулаки в бока, парень в красной рубахе, на лбу у парня, в свою очередь, неколебимо, как ввинченный, возвышался перш покороче, в вилке этого перша делал стойку еще парень.

И никто не удивлялся, что по палке, которая ни к чему не прикреплена, может взобраться человек, взять на лоб другую, ничем не прикрепленную палку, на нее тоже взбирается и стоит, ни за что не держась, еще человек…

Марии вдруг показалось, что верхний сейчас выдернет палку из-под среднего, поставит себе на лоб; средний заберется по ней, возьмет на себя палку из-под верхнего — и так они пробьют купол, поднимутся над городом, играючи переставляя снизу наверх перши, заберутся на небо — совсем как в сказке…

И грудь у ней защемило от предвкушения того, чему было суждено свершиться сегодня, она вздохнула со всхрапом и закашлялась. Савельев обернулся.

— Задремала, Маруся? Похрапываешь…