Они взяли по двойному кофе со сливками, по рюмке коньяку и по два чудных эстонских пирожных с ревенем. Выпили коньяк, стали медленно тянуть кофе, слушая и наблюдая зал, молча переговариваясь иногда.

Впрочем, он скоро выключился и перестал принимать сигналы жены. Он наслаждался. После московской суеты и загазованного воздуха он жаждал тишины и кислорода, но после двух недель тишины он снова с удовольствием опустился в многоголосицу, в загазованность, суету. Тем более что здесь суета не касалась его непосредственно — она обтекала его, точно морская вода, то достигая щиколотки, то поднимаясь до ключиц — плескалась, переливалась, рокотала приглушенно. Он тянул кофе по глотку и заказал еще, хотя знал, что ночью у него будет сердцебиение, — и не видел лиц, не слышал слов, просто наслаждался, сидел, откинувшись на спинку кресла, вытянув ноги, слабо поводя плечами — курил.

Потом они пошли побродить по городу. Он с удовольствием чувствовал на себе взгляды встречных мужчин и женщин, он знал, что отлично одет, что рядом с ним идет красивая жена, что лицо его умно, сильно, значительно, хотя он и не прилагает никаких усилий к тому, чтобы она была, эта значительность.

Он не хотел вспоминать, думать о времени, когда стеснялся выходить из дому, потому что не было приличной тряпки, а лицо его носило униженное, зависимое выражение, ибо он был постоянно голоден. Он не хотел вспоминать, не хотел знать о тех долгих годах, он вычеркнул их совсем из своей жизни.

Они зашли в «Глорию», заказали столик на вечер, потому что по прошлому опыту знали, что вечером в «Глории» мест не бывает. Зашли в магазины, но не купили ничего: везде было много народу; тогда они отправились в Вышгород, походили по мощенным плитами улочкам и переулкам, поглядели сверху на крыши Старого Таллина, крытые разного цвета черепицей — от серо-розового до темно-красного, словно запекшаяся кровь, — и спустились вниз.

В маленькой русской церкви шла служба. Едва они ступили туда, их окутали струи ладана, сладкий запах восковых погасших свечей, негромкое пение слабых старушечьих голосов, мерцание бликов на медных окладах икон, трогательность бумажных цветов, наивная таинственность приоткрытых дверей алтаря. Священник был худой, седобородый, с серыми глазами навыкате.

Жена купила две свечки и поставила перед иконой Богородицы, бросила рубль в тарелку и еще много мелочи в кружку на восстановление храма. К ним сразу обратились взоры близстоящих старух, очевидно, завсегдатайниц церкви, на лицах проступили поощряющие почтительные улыбки.

Он незаметно отошел от жены, стал с правой стороны алтаря, прислонившись к колонне, смотрел на священника. Слушал. Тот читал немного торопясь, немного заученно, но хорошо читал. И в паузах старушки легко и светло подхватывали качающимися голосами: «Аллилуйя, аллилуйя, господи боже, помилуй нас!..» Он слушал, умиляясь, и чувствовал, что вот-вот заплачет — оттого, что все это было наивно, трогательно, оттого, что это неотвратимо уходило в прошлое: огромный кусок истории его народа — он ощущал себя сейчас крохой от плоти его, — этот кусок истории был как бы обряженный, соборованный уже покойник, и лицо его, как у любого покойника, было восково-чисто, неземно и вызывало слезы. Он жалел, что за московской занятостью и суетой не ходит на эти прекрасные спектакли, не знает толком православной службы, хотя уж ему-то следует знать ее досконально. Он вспомнил единственные стихи-молитву, которые знал на память, и стал шептать про себя, удивляясь их высокому совершенству:

Служба кончилась, они пошли по сумеречным уже улочкам Старого Таллина, вдоль сложенной из серых с черным известковых плит городской стены. В них обоих сейчас стояло приятное, тихое, трогательное — это не хотелось расплескать.

Вечер они закончили в «Глории». Тут было в меру шумно, в меру пестро, музыка не оглушала, официанты были почтительно сдержанны, пиво было хорошим. Правда, кормить в «Глории» стали гораздо хуже, чем два года назад — это их серьезно огорчило.

За три дня они находились по магазинам, ресторанам и кино и вернулись на остров с удовольствием. Снова стали жить, слушая тишину, и слушать эту тишину было для них тем приятней, что они знали: в их власти в любой момент оборвать это тихое житье. Много гуляли, несмотря на дождь, много спали, сладко ели.

Однажды он попросился с рыбаками в море, посмотреть, как ловят угрей, его взяли охотно: к ним в поселке привыкли.

Они вышли на мотоботе часов в шесть утра, на море стоял туман.

Он сидел на носу, опершись на локоть, полузакрыв глаза, светлые брови и ресницы сильно выделялись на красном мокром лице. Он был одет, как и все рыбаки, в клеенчатую желтую робу, высокие резиновые сапоги и клеенчатую шляпу с полями, спускающимися на плечи. Кричали чайки, летящие за бортом, — и ему неприятно было слушать этот крик, пронзительный, протяжный, точно дребезжание проводов, бьющихся друг о друга в столбе смерча.

Вынули первый вентерь — он тоже помогал тянуть, сразу ссадив себе канатом ладони, — и в лодку потекла рыба. Он присел на корточки, с восхищением погрузив руки в эту вздрагивающую скользкую груду: зеленела салака, взметывались, сверкая белым брюхом, треска и щуки, стремительно переползали, тыкаясь мордами в темный борт, угри. Он поднял крохотную камбалу и смотрел, как она вспорхивает у него на ладони, словно серая ночная бабочка, трепещет тонкими, мелко вырезанными краями круглого тела. Ворох камбалы был похож на ворох бурых осиновых листьев и трепетал, как под ветром.