Тома слушала мои рассказы, недоверчиво улыбаясь, впрочем, лицо ее чуть повеселело. Узнав, что она постоянно живет во Владимире, я принялась вспоминать свою владимирскую родню: бабушку и тетку, выходивших меня, когда я младенцем умирала от скарлатины, мать, с которой у меня были довольно сложные отношения: с двухлетнего возраста меня воспитывал отец, а у матери была другая семья.

Тома завозилась на постели, сказала взволнованно:

— Правда? А мне уже показалось, что это я одна такая во Владимире. Нескладная… Получается, что еще есть.

Я возразила, что дело тут не в личной Томиной нескладности, а в сложности времени, в ногу с которым мог попасть далеко не всякий.

Тогда Тома принялась мне рассказывать свою жизнь, благо я любила и умела слушать, под конец, несколько поколебавшись, поведала мне про свой сон и презентованную нищенке шоколадку, удивленно спросила, как же это с ней, убежденной атеисткой, мог приключиться такой нелепый казус. Я, подумав, предположила, что, вероятно, существуют некие не раскрытые еще тайны человеческого естества, психики, чаще мы делаем вид, что ничего тайного нет, подавляем себя, но иногда начинаем прислушиваться к себе, пытаемся постигнуть, что в нас совершается и как жить согласно этому, совершающемуся.

По-моему, Тому такое объяснение вполне удовлетворило, она улыбнулась.

1976