— Королева Марго! — расстроенно говорит геолог. — Мария-Антуанетта!..

Маргарита сходит по трапу на берег, не заботясь уступать дорогу тяжело дышащим под кулями матросам. Она всегда ходит, будто она одна на свете. И ей уступают дорогу, задерживаются, пропускают. Хотя матросы вовсе не считают ее красивой и, разговаривая о ней, крутят пальцами возле виска: тронутая.

Среди матросов есть новенький. Его взяли в Благовещенске, и он идет с ними в первый рейс. Под мешком он гнется больше других, мускулы на худом, будто детском животе напряжены до предела, ноги неверно щупают землю. Обратно он возвращается, как в трансе, лицо в бисеринках пота, длинные зачесанные назад волосы слиплись. Он идет прямо на Маргариту, не видя ее, и Маргарита уступает ему дорогу.

Дичь вокруг полнейшая. Сопки, сопки, тайга, только кое-где на излучине, как ребенок на сгибе локтя, несколько домиков.

Утро. И пароход идет по реке тихо, словно животное. Прошел — снова сопки, тайга, небо. Было — и пропало, даже след на воде сдул ветер.

Маргарита оперлась грудью о борт, плюется подсолнуховой шелухой, следит медленными глазами за рекой, за домиками на излучинах, за неровными, будто волны, переливами сопок. В глазах ее отражаются сопки, ивы на островах, черные оморочки, гороховыми стручками покачивающиеся на воде. Губы ее шевелятся, перерабатывая подсолнухи, глаза созерцают.

Вдруг она отделяется от перил, идет на нос, где обминает локтями борт новенький. Он в модной рубашечке, кустарно окрашенной в красный цвет, в узких брюках. Новенький с командой еще не сошелся. Один.

— Ты что не спишь? — спрашивает Маргарита.

Вахта у новенького неудобная, с четырех утра до восьми. Весь сон разбит.

Новенький оборачивается. Губы у него мягкие, как у мальчишки, щеки гладкие, волосы зачесаны назад.

«Какой чистенький, как стираный», — Маргарита улыбается от удовольствия.

— Пойду… Постою только и пойду.

— Хочешь подсолнухов?..

Маргарита опирается на борт грудью, они вместе плюются подсолнуховой шелухой и глядят, как уходит назад Амур. Маргарита четвертый год на Амуре, она все знает. Знает, что сейчас на том, гладком, как лист кувшинки, острове будут кормовые створы, а когда штурман выйдет из них, то дальше пойдет на белый камень, видный из-за распадка между сопками, потому что после наводнения дно изменилось, а знак еще не успели поставить. А за тем рыбачьим поселочком штурман будет выходить на носовые створы, поставленные одна над другой, точно девчонки в белых платьицах, карабкающиеся на сопку. Маргарита все помнит цепкой женской памятью; наверное, при желании она могла бы ходить лоцманом или стоять на руле, но это ей в голову не приходит.

Неподалеку старпом рассказывает двум хорошеньким пассажиркам, как он ловит шпионов. Они ахают, удивляются, а старпом — кудрявый разбитной враль — разгорается от их удивления и недоверия, машет руками.

— Да ну, это же очень просто! Я их сразу узнаю. Иду, а он фотографирует через иллюминатор заставу. Я: «Гражданин, позвольте пленочку!..» Сдал пограничникам. Семьдесят пять рублей мне и матросу пятьдесят… Премия.

— Старпом сегодня злой как черт был, — говорит новенький, прислушиваясь к доносящейся болтовне. — Всей вахте разгон давал!

— Швартоваться не умеет. — Маргарита поводит плечом. — Барахло. То кранцы своротит, то мимо проскочит… Начальству лижет — вот и старпом.

И опять они молчат, смотрят в воду. Грязная, сильным донным течением поднимающая ил со дна река идет следом, к морю. Бесконечно и необратимо, как время.

Новенький вдруг, будто что-то вспомнив, взглядывает на Маргариту и отворачивается. У него краснеет даже шея.

— Сколь ты классов окончил? — спрашивает Маргарита.

— Я школу механизаторов окончил. Буровым у геологов на Алдане три года работал. Мне уж двадцать два.

— Значит, мы годки с тобой. А я поглядела, вроде ты пацан еще.

— Пацан! — у новенького опять краснеет шея.

— С сорокового ты? — продолжает допрашивать Маргарита и улыбается. — Годок…

Она улыбается своим мыслям и глядит в реку. Течет река, идут мысли Маргариты, невинные и светлые, как первооснова этой перебаламученной воды.

Вечером на нее наткнулся пьяный старпом. Маргарита сунула ему в ищущие руки только что снятую с плиты сковороду.

— Отвали, моя черешня!

Старпом ойкнул, выматерился и, оскальзываясь, пошел по трапу. Кто-то тронул ее за плечо. Маргарита обернулась и увидела новенького матроса. Здесь в полутьме он выглядел посмелей, поразвязней.

— Ты что, швартоваться его учила?

— Отшвартовываться. Пойдем, жареной рыбкой угощу.

Официантки, вместе с которыми Маргарита жила, были в ресторане. Маргарита поставила сковороду на столик и закрыла дверь.

Они ели рыбу и огромные розовые помидоры, сахаристые на изломе, ели длинные темно-зеленые огурцы, соленую кету, пили чай и чувствовали друг к другу доверие, будто были знакомы сто лет.