Я перевела. Прасад радостно поднес ко лбу сложенные ладони — шутливый благодарственный жест — и пригласил нас с Черепановым в воскресенье к себе в гости. Я поблагодарила, решив, что, пожалуй, приду одна. Человек Прасад занятный — «нищий миллионер», оставил жене и детям все состояние и несколько домов в ближнем городе, а сам теперь жил среди лесов и полей в хижине с любимой женщиной из низкой касты. Поговорить с ним любопытно, конечно, но без Черепанова. И вообще ноги моей на его участке не будет больше, объясню руководителю, что там сложная политическая обстановка, пусть занимается мужчина-переводчик.

— Можете и вы со мной подежурить в ночную, — сказал Черепанов, когда мы вышли. — Вдруг какое чепе?..

— Я вам уже толковала, — оборвала я его, — что есть разница между переводчицей и прислугой за все. Вы мне еще грязное белье притащите стирать!

— Это мысль!

— Рупии решили сэкономить? — съязвила я. — Бой наш отлично стирает и гладит.

Черепанов обиделся и, повернувшись, ушел.

Он работал две ночи подряд, пока не кончил строжку цилиндра. Днем на работу он выходил само собой, отдыхал только в небольшой промежуток между первой и третьей сменой. Я таки, не удержавшись, зашла на его участок, сделав вид, что кого-то разыскиваю. Он меня не заметил или притворился, что не заметил. Стоял возле одного из своих рабочих, держал в руке тяжелый строгальный резец и объяснял громко, как глухому: «Тул но гуд. Ворк но посибл. Гоу, тейк нью тул. Ача?..» [1] Похлопал парня по спине, и они вместе отправились в раздаточную за новым резцом…

После ужина сестра вколола мне большую дозу снотворного, и я, посопротивлявшись сну, все-таки провалилась в забытье. Забытье было тяжким: то мне казалось, что меня душат, то я видела, будто подхожу к зеркалу, а на плечах у меня голова умершего отца, — пыталась кричать, но, видно, даже не стонала, иначе бы меня разбудили.

Проснулась я среди ночи от переполоха в палате. Свет был зажжен, металась сестра — точно продолжение моих кошмаров, палату заполнял гнусавый, на одной коте крик: однажды я слышала — так кричал эпилептик во время припадка. Я села на койке, пытаясь очнуться: от снотворного в голове стоял какой-то дурман.

Опять шел приступ у Аллы. Она извивалась на койке, сотрясаемая судорогами, лицо ее безобразно изменилось, глаза закатились, тускло мерцали белки и полоска стиснутых зубов между посиневшими губами. Гнусавый стон этот исходил не изо рта, а откуда-то из глуби ее содрогавшегося тела. Сестра пыталась прижать Аллу к постели, чтобы сделать укол, но ее тело вздымала и корежила нечеловеческая сила.

— Господи, кто-нибудь… — оглянулась вокруг она. — Нину Яковлевну… Дежурит она сегодня, позвоните вниз.

Я поднялась, дошла по темному коридору до ординаторской, позвонила. Дождавшись Нины Яковлевны, вернулась с ней в палату. Нина Яковлевна взяла шприц из дрожавших рук молоденькой сестры и, улучив момент, сделала укол. Затем, положив шприц на тумбочку, сунула руку под матрас, достала целлофановый пакет. В нем было много пакетиков с какими-то разноцветными шариками.

«Дались ей эти конфеты?.. — подумала я удивленно. — Человек умирает…»

— Вот! — торжествующе сказала Нина Яковлевна и тряхнула пакетом. — Давно я ее ловлю, поймать не могла. Чуяло мое сердце… Ну, стерва!

— Что это, Нина? — спросила Аня, сев на койке. — Лекарства, что ли?

— Тут гомеопатия… — зло говорила Нина Яковлевна, разглядывая содержимое пакетиков. — И гомеопатия, и аллопатия, все вместе, разбери поди! Вот вроде викасол… Черт разберет эту кухню!.. А я зашла, сразу в глаза бросилось, матрас вроде бы приподнят… Ну, умирающая…

— Как? — Люся тоже села на койке. — Что это значит, Нина Яковлевна?

— То и значит, что симулянтка ваша Алка! Наглотается таблеток — то сердце трепыхается, то сосуды лопаются, проницаемость увеличилась. Нынче, видишь, судороги состряпала! — возбужденная успехом, Нина Яковлевна забыла, что неплохо бы нам и поспать. — Ох, Аня, ночь у меня сегодня! В четвертую палату позвали: у больной температура сорок, жар, мечется. Сердечница со стенозом, да ты знаешь ее — Малявина, пампушечка такая сорокалетняя, на телефоне целый день висит…

— Знаю, — отозвалась Аня. — Валя ее зовут, она тут шуры-муры с одним крутила, вчера выписался…

— Вот! — обрадованно подхватила Нина Яковлевна. — Прибегаю, а она укол не дается сестричке сделать. Что за чудеса? Развернула я ее едва не силой, а у нее весь бок вот в этом месте сожгенный!.. Представляешь? Оттого и температура. На обходе врачу ничего не сказала, днем ходила, а к вечеру жар. Что ты думаешь? Любовь… Внизу к отоплению ее хахаль прижал, а трубы у нас — сама знаешь какие…

Я невольно улыбнулась, вспомнив оживленную кокетливую женщину у телефона.

Судороги у Аллы прекратились, она словно бы задремала.

— Не буди ты ее, Нина! — сказала Аня огорченно. — Завтра утром объявишь. Это надо же себя так не жалеть! Из какой корысти, вот что непонятно?.. Помнишь, медсестра из Норильска, та льготы себе хотела выхлопотать, квартиру. А эта что?

— Медсестру я скоренько поймала. Сунулась в тумбочку, а там шприцы да ампулы… А эту, подлюгу, никак… — Нина Яковлевна спрятала пакет с лекарствами в карман халата. — Какая корысть? Да ведь она учится! Выходит, экзамены сдает, когда захочет, и принимают у ней, сама понимаешь, не как у здоровых… Здесь с мужиками хихикает по углам, чем плохо?