– Мать твою, они, похоже, целую неделю не ссали. Так много в них мочи было. Лоханку каждый накопил. Столько мочи – я и представить не мог! Это не мочевые пузыри, это верблюжий горб! Я слышал, что у девицы Шамси есть брат-дохлик… Хорошо. Действительно оказалось, есть брат, тот самый паренек, с которым вы за грудки друг друга таскали… Да, говорили, брат-дохлик. Но что еще пять братьев – об этом никто не предупреждал. Мать твою так… Хорошо, что тебе этой жидкости не досталось. Они тебя бросили там, где ты упал. И меня особенно не били, только все время ссали на меня. По одному, по очереди. Тебя тогда не было, но мне дочь торговца требухой сказала мол, если дойдет до ушей моего уважаемого брата… Я ответил: нассать мне в уши твоего уважаемого брата! Я имел в виду одного этого. Но шестеро – это слишком! Между нами говоря, нас взяли сегодня в оборот, в клещи взяли… есть понятие – брат жены или шурин, но такое… тут получился коллективный брат, мать его так…

Я запустил пальцы в его мокрые волосы, от которых воняло. Воротило меня от этой самой вони… Как я переживал за него и за эту вонь… Самый мой близкий друг. А дружба не разбирает, приятен запах или нет… И я заплакал… А потом засмеялся и спросил его:

– Помнишь случай с домашним водохранилищем Каджаров?

Он сначала уставился на меня непонимающе, а потом улыбнулся, но из глаз его лились слезы, целая река слез… Он обнял меня. И, всхлипывая, сказал:

– Дорогой мой Али! И у дружбы есть пределы…

Я задумчиво покачал головой:

– Нет. Единственное, что не имеет пределов, – это дружба!

Он, не переставая плакать, продолжал смеяться. Ведь это был Карим! И пошутил:

– Ты прав, черт возьми! Предел есть только у замужней женщины… Да и то это касается только ее дружбы…

В этом же самом квартале Коли и убили потом Карима. Те же самые шесть братьев. Убили кинжалом, и не без помощи Каджара, с помощью Каджара и с помощью кинжала… С помощью кинжала и Каджара, Каджара и кинжала… Каджара-кинжала, кинжала-Каджара… О Аллах! Что я несу? О чем Каджар говорил-то тогда? «Квартал кожевников, нет! Квартал Коли, Шамси, и эти… Кожевенный завод…»

Кварталы есть не только в Тегеране. Они есть везде. Называются, конечно, иначе… В Париже тоже есть кварталы, и много. Например, квартал влюбленных… Так Марьям называла кафе плешивого месье Пернье. Это кафе располагалось между двумя улицами, сходившимися под косым углом. Столики стояли под навесом, на траве, почти не видевшей солнца. Кварталом это место называлось для всех, но кварталом влюбленных его стали звать из-за старика со старухой, которые по вечерам сидели там и вздыхали. Но и после того, как они исчезли, это место продолжали называть кварталом влюбленных, теперь уже непонятно, в честь кого… Где ты теперь, Махтаб?.. Может, его называли так из-за меня и Махтаб, и из-за наших с ней чашечек французского кофе, и из-за газеты «Монд», которую мы оставляли на столе…

Был в Париже и Божий квартал. Это, опять же, мое собственное название, которое я дал одному обнаруженному мною месту на улице, засаженной самшитовыми деревьями. Там была маленькая христианская церквушка, простенькая и без затей, построенная из серого камня вроде речного песчаника. Камни обтесаны и пригнаны один к другому плотно, и меж ними этот старинный цементный раствор, так что ни малейшей щелочки не оставалось. Входной проем в форме полукруглой арки и решетчатая дверь. Крохотная колоколенка, которая на первый взгляд вообще казалась печной трубой, но, заметив колокол, ты понимал, что это все-таки колокольня. Вся церквушка – очень маленькая и уютная. Может, площадь-то она занимала всего в двести-триста квадратных метров. Высота колокольни – метров восемь… Впрочем, что это я? Говорю, словно с торговцами недвижимостью о стоимости наследства, оставленного Хадж-Фаттахом! В общем, церковь маленькая и построенная со вкусом. По утрам, покидая комнату, которую я снимал, я проходил мимо этой церквушки и часто слышал доносившуюся из ее дверей музыку – мелодичный мужской голос и звук органа. Эти звуки доносились из дверей церкви и, минуя жителе Парижа, проходивших через Божий квартал, входили в мои уши. Звук органа входил в мое левое ухо и выходил из правого, а дальше проникал в уши других прохожих – французов. Голос же поющего мужчины входил в мое левое ухо, но из правого не выходил, а оставался в голове. В результате другие жители, проходившие через Божий квартал, голоса не слышали, а слышали один орган, причем не только слышали, но и в такт музыке прищелкивали пальцами и даже пританцовывали. А вот голос мужчины-священника весь оставался в моей голове и накапливался там. Разумеется, я не понимал того, что говорил он в своей песне небесам… Но это было не важно. В нашей собственной стране сколько раз мы слышали хриплые предостерегающие голоса проповедников? Слышали, но не понимали. Не вдумывались в то, что они говорят, – тот же дервиш Мустафа, например… «Собрание друзей Хусейна невозможно вне любви к Хусейну. Почему? Потому что набожный человек – он Бога чтит, о, Али-заступник!..»

Итак, я говорил о Божьем квартале. В моей голове накапливался красивый, звенящий голос священника. С каждым днем этого голоса становилось все больше. Каждый день добавлялась новая порция, и вот уже эти запасы начинали распирать мой череп. Так что порой из него доносились звуки «крак… крак…» Слыша это, мои собеседники, наверное, думали: «Сейчас у него голова разорвется!» И действительно, в один прекрасный день вместимость моего черепа была превышена, и он раскололся! Хотя это, знаете ли, не нужно воспринимать буквально как разламывание головы… Просто однажды я обезумел и не выдержал, и толкнул эту решетчатую дверь, и вошел внутрь. Сначала я прошел через крохотный дворик, и вот – дверь самой церкви. Слава Аллаху, во дворике не было могил. Вообще, мне не совсем понятно, почему возле христианских церквей любят устраивать захоронения. Может, их Бог больше слушает мертвых, чем живых?.. Словом, я прошел через дворик к дверям в саму церковь. Она была низкая, эта дверь, так что войти в нее можно было лишь согнувшись. Для того она, видимо, и была сделана низкой. Но я, не зная, в чем тут дело, склонять голову не стал. Я, даже когда знаю, в чем дело, не всегда склоняю голову – что уж говорить о том, чего я не знаю!

Так вот, голову я не склонил и корпус тоже, я только подогнул коленки и таким образом, что называется гусиным шагом, но держась прямо, вошел в церковь. Коричневые деревянные скамейки. Три больших подсвечника. Впереди наверху крест, на нем висел распятый Христос, который пострадал за «нас», в то время как «мы» продолжали делать свои дела, «мы» не обратили внимания, «мы»… Мы «распяли Его»! Мы «убили Его»!.. А может быть, не так? «Ма» по-персидски означает «мы», а по-арабски – «нет». Стало быть, «не распяли Его» и «не убили Его»?.. В общем, я был готов встретиться со священником. С тем самым, чей мужественный, но красивый голос я слышал каждое утро. Однако в церковном зале никого не было. Все скамьи были пусты. И свечи на подсвечниках не горели. Я решил пройти вперед и преклонить колени. Я видел раньше, как люди преклоняют колени и тихо молятся. И вот я преклонил колени, однако, как ни старался, помолиться не мог. Как ни заставлял себя – не мог. А я хотел помолиться за Махтаб и за упокой душ моей мамы и отца. Но не мог. Наверное, потому что я изначально нарушил здешние правила игры. И вот я встал с колен и вышел наружу через низкую дверь. Огляделся по сторонам: никого, никто не смотрит на меня. На этот раз я положил правую руку на левую сторону груди, нагнул голову и, пробормотав «О, Али-заступник!», вошел внутрь церкви, двигаясь с уважением. И мне показалось, что я словно ступаю по облакам или будто кто-то ведет меня за руку. Подводит к алтарю. Тут не было ни иконы, ни статуи, просто белая, окрашенная известкой стена. Я преклонил колени. Состояние удивительное, слезы подступили. Никто меня не видел, стесняться было некого. И я начал плакать, как маленький ребенок.

Мне очень нравятся простые и красивые мечети, хусейние [35] , христианские церкви, горы и даже незатейливые магазины. И, видит Бог, мне чужды пышные и раззолоченные сооружения или некоторые деревни, отличающиеся какой-то ослиной загроможденностью. На мой взгляд, нет Бога в иной хоромине, и все ее назначение – одурачивать посетителей цветными кирпичами или бирюзовыми изразцами. Те же шахские палаты, та же лавка Дарьяни, только масштаб обмана разный… Но эта церковь – Аллах свидетель – чем-то похожа на Сахарную мечеть в нашем переулке. Поэтому мне так спокойно было здесь. Я вспомнил Сахарную мечеть и нашего муллу-предстоятеля, вспомнил дервиша Мустафу, и пекаря Али-Мохаммада, и Мусу, и Карима, и всех-всех… И мне очень захотелось, чтобы Всевышний все, что я имею, и все, что я хочу иметь, в первую очередь отдал бы им. Всем тем, кто проявил ко мне благородство, всем, кого я знал… Да именно всем-всем до единого, даже полицейскому Эззати и своднику Мухаммаду, даже Каджару…