«Смейся, паяц!»

Его пометили. Нечто, заметив его тягу к счастью, ткнуло ему в нос его же копию, чтоб знал место и не пытался вырваться из стада, ползущего утром работать, а к ночи — спать. Карьера, решил он, приблизит его к мечте. Сегодня как раз день пик. Если он в свои тридцать пять сделается заместителем председателя банка, то к сорока может стать председателем, и тогда заимеет шанс найти её. Глядя на глянцевую модель, он понял, что уже не вытерпит всей прежней скуки, если даже случай, который мог бы стать чудом, шлёт знак безысходности.

«Смейся, паяц!»

Он спрятал журнал.

Его позвали к начальнице.

— Пётр Игнатьевич… — начала она.

Маленькая, в очках, дорого одетая и похожая на моль из-за пристрастия к темным бархатным тканям, Дина Марковна отличалась острым умом, красноречием и моментальной реакцией. На совещаниях, стоило кому-то начать, она вмешивалась и, ухватив суть, развивала мысль чётко и ясно. Чужая идея выглядела тогда её собственной. У неё был талант синтезировать, а ораторский дар этому способствовал. Многие знали: она ворует идеи прямо из чужих уст, считая, что дело не в личностях, а в успехе банка. Совещания проходили быстро и эффективно, но лавры всегда доставались ей. Сытин как-то, не выдержав, оборвал её, после чего тут же оказался на вторых ролях. Прозвище её было — Сова. Девяткин знал, что она его опасается. Он аналитик сильный, но его недостаток — медленная речь, чем она и пользовалась. Сегодня же, вроде, Сова в пролёте. Сегодня — его день. Доклад он представил письменно, значит, не будет искать слов, и прыткий мозг Дины Марковны не получит возможности встрять. Председатель же банка — личность без сантиментов, и, разгадай он слабость Левитской, сразу её выдворит.

— Пётр Игнатьевич, через час ваш доклад.

— Я знаю, — ответил Девяткин.

— Гм… — сказала она, уставившись сквозь очки ему.в лоб. — Я доклад не читала. Уверена, он получит высокую и заслуженную оценку. Но… — она изобразила озабоченность. — В нашем Филёвском отделении кризис. Там аудит, а специалисты слабые. И поэтому я прошу вас немедленно туда ехать. Немедленно. В интересах банка.

— Но… мой доклад…

— Все уже решено, — прервала она. — Александр Александрович решил, что престиж банка стоит амбиций. И он согласен, что именно вам с вашим опытом нужно ехать… Не беспокойтесь… я прокомментирую ваш доклад. Я анализировала на днях тренд и, думаю, с ходу вникну в суть ваших рекомендаций и выводов… Не волнуйтесь… — она, вышла из-за стола на толстых ногах, искусно, впрочем, скрытых юбкой. — Мне пора к Сытину… Вы друзья? Завидую мужской дружбе. Как ваша дочь, жена?

Побледнев от такого поражения, он молчал. Когда Сова отворила дверь и, улыбаясь, ждала, чтобы он вышел, Девяткин бросил:

— Класс.

— Чудесно, — согласилась она.

Игнорируя встречных, он зашагал прочь. Из него вытрясли душу. Поначалу он отказывался признать крах. Сел в машину, и банковский возница почти сразу же попал в пробку. Девяткин следил, как скрывается здание банка, выложенное снизу мрамором, оштукатуренное, с серебристыми евроокнами, с мансардой, крытой черепицей. Он чувствовал себя потерянным. Из памяти вдруг выплыл клоун.

— Знаешь, что случилось? — спросил он шофёра.

— Не знаю.

Зато он, Девяткин, знал. Чудо не для него. Ему — рутина. Подъём, жор, поездка на службу, копание в цифрах, жор, копание в цифрах, поездка со службы, жор, час с дочерью, секс с женой, сон. Плюс пиво с Сытиным, ремонт в доме, распри с тестем, хвори, стоматология, шопинг и автосервис…

И это — жизнь? А что манило: алые паруса, принцессы и небывало восторженная любовь?

Где это всё?

Где девушка в косой юбке? Где смокинг на встрече избранных?

Их «вольво» нюхала зад «копейке» — они до сих пор ещё не перевелись. Девяткин — думал. Что за великий житейский и политический дар у Дины Марковны! Как сделано! Возрази ей — и ты как бы ради карьеры плюнул на банк.

Пат…

Мат!

Он же не мог сказать ей: не поеду, хочу лично зачесть доклад, пусть все увидят, что я способный, что справлюсь с высокой должностью.

Туман нависал, в нём тонули кровли зданий. Чуть моросило. Зрительной перспективы не было. Не было и перспектив в душе. В Филевском отделении банка он сначала консультировал, а потом весь обед сидел в углу, сморщившись, как от боли. Ловко! Сову понять можно: война за кресло. Обделённая внешностью, она это компенсирует. Знает, что без большого оклада утратит лоск и покажется продавщицей книжного магазина. Но есть надежда…

Нет надежды — признал он, вспомнив, что она ему ещё мстит за Сытина. Пискнул сотовый. На ловца и зверь.

— Выпьем? — Сытин встретился с ним в кафе. — Хочешь?

— Нет.

Он врал. Он — выпить хочет, хочет забвения, чтоб мягче принять то, что Сытин сейчас скажет, — но чувствует, что дурную весть все равно не запить и что ему будет легче только с Леной. Она его ждёт.

— Доклад сильный, — начал Сытин. — Но она всем внушила, что сама следит за трендом, раскрыла спектр данных для подтверждения. Сказала, что после доклада ещё больше убедилась в правильности своих прогнозов и действий, ею уже спланированных… Ты работал, мол, под её эгидой. Выдвинула на премию…

— Приезжай в субботу, — бросил Девяткин, протягивая другу руку. Голос его был хриплым, он предпочёл бы драться.

В «Форде» он включил радио и после многих петляний пристроился к пробке, ползшей на запад, а около МКАД ответил звонившей Лене:

— Да.

— Милый…

— Еду.

— Что?

— К тебе. Быть вдвоём.

— Петя…

— Лена, куда ты делась, когда утром связь прервалась?

— Я? В обморок. Я смотрела на клоуна и упала… Может, беременна?

— Лена!