Шрифт:
— М-да… — процедил чиновник, глядя вслед танцующему молодому прапорщику. — Знавал я его гимназистом. Учтивый такой юноша был… А теперь… подменили Сергея, подменили, — сокрушенно покачал он головой.
НЕОБЫКНОВЕННЫЙ ПРАПОРЩИК
В просторном помещении было пусто. Солдаты ушли в баню, и в казарме оставался лишь дневальный. Взобравшись на табуретку поближе к единственной, тускло светившей электрической лампочке, он, шевеля губами, по складам разбирал написанное каракулями письмо. По лицу солдата сбегали к подбородку крупные слезы.
Увлекшись чтением, дневальный не заметил, как открылась дверь и вошел новый командир взвода.
— Чего плачешь, Фролов?
Солдат вздрогнул, соскочил с табурета и, взяв под козырек, с испугом отрапортовал:
— Никак нет, ваше благородие!
— Вольно! А зачем говорить неправду?
— Никак нет, ваше благородие! — упрямо твердил Фролов, стараясь движениями мышц согнать с лица так некстати оброненные слезы.
— Что у тебя в руке? — Офицер показал на зажатое в кулаке солдата письмо. — Ты не скроешь от меня ничего — насквозь вижу.
— Провалиться на месте, ваше благородие!
— Глаза почему мокрые?
— Потею, ваше благородие!
— Первый раз слышу, чтоб от холода глаза потели, — улыбнулся взводный, а затем строго повторил: — Я спрашиваю, что у тебя в руке? Откуда письмо?
Дневальному некуда было деваться.
— Глупости пишут, ваше благородие. Известное дело — деревенская темнота, бессознательная…
— Покажи! — приказал командир.
Едва разжав трясущиеся пальцы, Фролов стал разглаживать помятый листок.
— Ничего, я сам.
Офицер взял из рук солдата письмо и начал читать. Фролов стоял ни жив ни мертв. Кончено. Все пропало. Узнает теперь взводный и про хлеб, и про лебеду, что едят вместо хлеба, и про корову, что пала от бескормицы. Ладно бы еще про хлеб и про корову. А что делать с проклятьями, которые шлют и отец, и мать, и бабка с дедом на головы тех, кто затеял эту проклятую войну?..
«Был Фролов — нету Фролова. За такие крамольные письма быть тебе, Фролов, в дисциплинарке. Возить тебе, Фролов, тачку на цепи, как собаке».
Мрачные картины рисовались воображению солдата, пока командир внимательно вчитывался в письмо.
— На, возьми, — сказал офицер, возвращая письмо. — Правильно все пишут, Фролов.
— Темнота… Никак нет, ваше благородие!..
— Не бойся, Фролов. — Прапорщик положил руку на плечо солдата и пристально посмотрел ему в глаза. — Ничего плохого я тебе не сделаю. Плакать не надо. Вытри слезы. А письмецо покажи ребятам.
— Эх, да что ребятам, ваше благородие! — оживился Фролов. — У каждого в сундуке есть и похлеще.
— Ладно, об этом как-нибудь потом поговорим, — сказал офицер и, посмотрев на гимнастерку солдата, заметил — А пуговицы застегивать полагается, на то они и пуговицы.
— Виноват, ваше благородие!
Но не успел Фролов исправить изъян в своем туалете, как вошел ротный командир. Солдат вытянул руки по швам.
Подпоручик Смирнов, сухощавый человек с аккуратно подкрученными усиками, окинул своими маленькими колючими глазками казарму, а потом, смерив дневального с ног до головы строгим взглядом, ткнул его нагайкой в грудь.
— Почему пуговица расстегнута?
— Я, ваше благор…
— Молчать, не разговаривать! — крикнул Смирнов. — Распустились, сукины дети! Хочешь под ружье? Получишь. Попрошу, прапорщик Лазо, со мной, — обратился Смирнов к взводному командиру, и офицеры ушли.
Новый командир взвода 15-го стрелкового запасного полка производил на солдат несколько необычное, даже странное впечатление. Он никого не посылал под арест, не ставил под ружье. В его взводе не допускались издевательства над низшими чинами. Солдаты, испытавшие на своей спине муштру царской армии, побои и унижения, никогда не слышали от нового командира обычных офицерских окриков: «Молчать!», «Не разговаривать!» Молодой прапорщик был всегда приветлив. Он знал своих солдат, знал их нужды, настроения, интересовался жизнью их родных.
Лазо рассказывал им о причинах и целях войны, об империалистах Германии, Англии, Франции, России, об их стремлении захватить территории более слабых стран и поработить их народы. Вначале с большой настороженностью, а потом с восторгом и жадностью прислушивались солдаты к тому, что говорил этот необыкновенный прапорщик.
Рядовой из взвода Сергея Лазо, Назарчук, вспоминал впоследствии:
«Я был на царской военной службе.
В первых числах января 1917 года попал я в Красноярске в учебную команду 15-го стрелкового запасного полка. Офицером моего взвода был Лазо — прапорщик нового выпуска.