Комиссар подошел к священнику. Бригадир, который был старше по возрасту, все время шел на два шага позади комиссара. Дон Пьерино заметил, что толстяк-офицер практически ни на секунду не теряет из вида своего начальника, но при этом еще и постоянно посматривает вокруг. Словно хочет убедиться, что тому ничто не угрожает. Должно быть, очень любит комиссара.

Ричарди вызывал у дона Пьерино странное чувство. Если посмотреть издали, кажется, что комиссар ничем не примечательный человек, роста среднего, не худой и не толстый, одежда среднего качества. Но дон Пьерино поймал взгляд Ричарди, когда тот прибыл на место преступления. Глаза комиссара много ему поведали. Дон Пьерино привык искать и находить правду, скрытую в выражении лица. На этот раз он словно заглянул в окно и увидел за ним панораму из нескольких частей.

Он увидел застарелую душевную боль, до сих пор острую, давнюю спутницу комиссара. А еще одиночество, ум и склонность к иронии. В разговоре с управляющим театром, что-то жалко лопочущим, ирония переросла в язвительный сарказм. Так продолжалось всего минуту, но священник почувствовал, что комиссар — человек сложный и страдает от душевной муки.

Теперь комиссар стоял перед ним с непокрытой головой, руки в карманах пальто, которое он не снял, несмотря на жару. И эти глаза — зеленые, прозрачные, немигающие. На лбу легкие морщины. Одиночество и боль, но вместе с тем ирония.

— Итак, падре, вы сегодня покинули свою территорию?

— Разве для священника существует своя и чужая территория? Я лично никогда не видел места, где бы не нуждались в священнике. Нет, сегодня я не служил, если вы это хотели узнать. Но, как видите, я в своей униформе.

На лице Ричарди появился намек на улыбку. Комиссар на мгновение опустил взгляд, а когда поднял его, морщины на лбу разгладились, правда, выражение лица осталось прежним.

— Есть одежды, снять которые нельзя, униформа это или нет. В этом смысле мы с вами похожи — всегда в форменной одежде.

— Важно не пугать людей своей униформой. Они должны успокаиваться, когда видят ее. А чтобы не пугать других, надо не пугаться самому.

Комиссар вздрогнул, словно священник внезапно дал ему пощечину. А потом слегка наклонил голову вбок и с новым интересом взглянул на собеседника. Майоне, стоявший у Ричарди за спиной, переступил с ноги на ногу. Опустевший театр молча слушал разговор двух собеседников.

— А вы, падре? Вы никогда не чувствуете страха?

— Чувствую почти всегда. Но тогда я прошу помощи у Бога, нашего вечного отца, у людей. И выхожу из этого состояния.

— Отлично, падре! Вы молодец! Это хорошо для вас. А теперь перейдем в другую тональность, так, кажется, это называется? Во всяком случае, это подходящее место, чтобы менять тональности. Поговорим о печальном. Итак, вы хорошо знаете оперное искусство, равно как и это здание. Заключите ли вы соглашение о сотрудничестве с полицейским?

Опять этот язвительный тон. И ни разу не улыбнется, не моргнет. Эти его глаза — два куска зеленого стекла — все время смотрят в глаза дону Пьерино.

Священники не заключают соглашений, комиссар. Они не могут откровенничать по своему желанию. В этом смысле они не принадлежат самим себе. Но они ни на кого не доносят. Я не стану шпионить ни за одним беднягой, с которым случилось несчастье.

— А, понимаю! Лучше, чтобы этот бедняга отправился на каторгу, возможно, из-за чьего-то недосмотра. А виновный пусть себе ходит по улицам и совершает преступления. Вы правы, падре. Я хочу сказать, что поищу себе других помощников.

Майоне удивился, он редко слышал, чтобы Ричарди говорил так долго. Бригадир плохо понял смысл диалога, но чувствовал, что комиссар сейчас пребывает в самом мрачном настроении. Этот маленький священник, с виду спокойный и мирный, покачивающийся с пятки на мысок, сложив на груди руки, поставил Ричарди в трудное положение. Бригадир походил на охотничьего пса, которому не терпится ринуться по следу добычи. По его мнению, эти двое только зря теряли время. Однако дома сидел шурин, который не слишком торопился вернуться к себе.

— Нет, комиссар, — ответил дон Пьерино. — Этого я не хотел сказать. Я предоставлю вам любую информацию, которую вы пожелаете получить. Но не просите меня — ни сейчас, ни позже — обвинить кого-нибудь. Ваше правосудие — суд людей. А я имею дело с другим судом — с тем, который умеет не только наказывать, но и прощать.

— Я не стану нарушать границы вашей области, падре. Но не позволю и вам нарушить границы моей. Жду вас завтра утром в моем кабинете, в полицейском управлении, в восемь часов. Прошу вас, не опаздывайте.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и ушел. Майоне, погруженный в свои мысли, еще минуту смотрел на священника, потом покинул театр вслед за Ричарди.

Было уже одиннадцать часов, когда сыщики вышли из боковой двери. Но, несмотря на это, у входа Ричарди ждала толпа любопытных и журналистов. Их не остановил даже бешеный ветер, насквозь продувавший портик. Майоне прошел вперед и стал решительно теснить в сторону тех, кто преграждал путь комиссару, желая вытянуть из него комментарий для вечерних газет. Сам Ричарди даже не поднял взгляда. Он привык не обращать внимания на живых и мертвых, которые звали его, хотя всегда слышал их.

За время короткого пути до управления друзья мало говорили между собой. Майоне и так прекрасно представлял себе, каким образом пойдет расследование с завтрашнего дня. Они будут выяснять, как потерпевший провел последние часы своей жизни, опрашивать возможных свидетелей. Бригадир знал метод комиссара. Ричарди как одержимый отслеживал передвижения, ситуации, слова, которые могли бы указать ему верный путь. Ближайшие дни будут утомительными. Майоне надеялся, что хотя бы шурин уже ушел из его дома.

Дойдя до особняка, где помещалось полицейское управление, Ричарди кивнул бригадиру на прощание и пошел вверх по улице Толедо. Шел он быстро, втянув голову в плечи, потому что ветер дул ему в спину. В другое время года в городе в этот час еще звучали песни и голоса, но сейчас царила тишина. Ветер разносил по улице открытки и листы газет. Они кружились в качающихся пятнах света, которые отбрасывали подвешенные к электрическим проводам фонари. Стук шагов комиссара по камням тротуара аккомпанировал стонам ветра, который без всякого ритма и порядка взвывал то в подъезде какой-нибудь лавки, то в воротах старинных дворцов. Мертвец с площади Карита продолжал терять кровь и мозг и снова сообщил комиссару, что никогда не отдаст вору свои вещи. Ричарди не удостоил его взглядом.

Комиссар размышлял. Открытое окно и такой холод в гримерной человека, который должен был беречь свой голос и опасаться сквозняков, — бессмыслица. Чистое пальто на запачканном кровью диване — бессмыслица. Белый, без единого пятна шарф на полу — бессмыслица. Полосатая подушка, единственная из всех, без единого пятна крови — бессмыслица. Закрытая дверь — бессмыслица.

А если все это вместе имеет смысл?

На углу улицы Сальватора Розы мальчик-призрак снова спросил, может ли он спуститься вниз поиграть. Бедные изломанные кости! Этот образ стал тускнеть. Может быть, он исчезнет совсем и мальчик спокойно уснет вечным сном. Ричарди пожелал себе, чтобы это случилось поскорее.

Он пришел домой.

Роза Вальо, семидесяти лет, родилась вместе с Италией, но не осознавала этого ни когда родилась, ни потом, всегда почитая родиной Семью. Она была сильным и решительным стражем этой Семьи.

Когда Роза вошла в дом баронов Ричарди ди Маломонте, ей было всего четырнадцать лет. Ее, десятую из двенадцати детей в семье, баронесса выбрала без малейшего сомнения.

Роза помнила этот день, как вчера. Высокая светловолосая женщина, улыбаясь, договаривалась с отцом о цене за нее. Роза стала подругой сына хозяев, который был лишь немного старше ее, они дружили, пока он не уехал учиться в Неаполь, где и остался надолго. Роза обладала живым умом и потому скоро стала связующим звеном для всех членов хозяйской семьи в большом доме в Фортино. Когда умерли сначала старый барон, а потом баронесса, Роза продолжала вести дела в доме так, словно хозяин и хозяйка уехали куда-то и каждую минуту могут вернуться.

Вместо них вернулся сын, теперь ему было уже сорок, он привез свою супругу. Вечером того дня, 25 марта 1931 года, хлопоча на кухне и в очередной раз вздыхая по поводу того, что ужин все еще не готов, Роза подумала о новой хозяйке — «его девочка», и на ее губах мелькнула улыбка. На самом деле маленькой баронессе Марте было уже двадцать лет, но она действительно выглядела как подросток — тонкая, хрупкая, черноволосая, с такими зелеными глазами, что их цвет покорял душу. И сколько же в них таилось боли!

Роза неоднократно спрашивала себя, откуда эта боль в глазах молодой баронессы. Хозяйка имела все, что хотела, — уют и покой, достаток, любящего мужа. Но, сопровождая хозяйку во время долгих прогулок, Роза чувствовала, что боль идет вместе с ними. Они шли по сельской местности возле Фортино, мимо крестьян, которые при их приближении прекращали работать и снимали шляпы, противно и резко пахло козами, а за спиной, на шаг позади, неотступно следовала боль. Может быть, баронесса что-то вспоминала или оплакивала?

Баронесса Марта говорила мало, но нежно улыбалась Розе, а иногда гладила ее рукой по лицу, словно это она на двадцать лет старше, а не наоборот.

Роза вспомнила то октябрьское утро последнего года девятнадцатого века, когда баронесса, сидя на скамейке террасы и вышивая, подняла на нее взгляд и сказала:

— Роза, с завтрашнего дня мы начинаем шить простыни для колыбели.

Вот так, просто. С того дня Роза стала няней Розой и останется ею до конца жизни.

— Ты же знаешь, я не хочу, чтобы ты ждала меня и не ложилась. Для тебя уже поздно, ты должна спать.

Ричарди чувствовал, как домашнее тепло понемногу вливается в его продрогшее от ветра до костей тело. Пахло дровами, горевшими в печи, с кухни тянуло чесноком, фасолью, растительным маслом. Лампа под уютным абажуром рядом с его креслом включена, на подлокотнике кресла лежит газета. В спальне дожидаются фланелевый халат, тапочки из мягкой кожи. Сетка для волос. «Няня позаботилась», — подумал он.

— Как вы это представляете, я пойду спать и оставлю вас голодным? Я что, не знаю, что вы ложитесь в постель голодным? И носите все время один и тот же костюм и рубашку, если я не положу вам свежие на кровать? Это ненормально — мужчина в тридцать лет без женщины и в наше время, когда мужчин чуть ли не арестовывают за то, что они холостые. А в городе столько красивых девушек. Чего вам не хватает? Вы красивый, богатый, молодой, известный. Устройте меня в приют для стариков и начинайте спасаться от одиночества.

Ну наконец-то! Наставление закончилось! Комиссар, успевший за это время сесть за стол, старался даже не дышать, пока слушал эту бесконечную речь. Надо было дать няне высказаться, а у него была намечена встреча, на которую он уже сильно опоздал.

Роза смотрела на своего питомца. Как обычно, он ел жадно, словно голодный волк, — наклонился над тарелкой и бесшумно глотал большие куски. Она подумала, что получить удовольствие от вкуса еды он тоже себе не позволяет. Он никогда ничем не наслаждается — ни едой, ни чем-либо другим. В нем проявилась та же скрытая боль, что таила в себе его мать. Те же зеленые глаза. И боль та же. Роза всегда находилась рядом с ним, всю жизнь, и в те ночи, когда у него был жар, и в те часы, когда ему было одиноко. Когда ее питомец учился в колледже, она ждала его на каникулы, на праздники, в воскресенья и, не дожидаясь его просьбы, помогала найти вещи, которые ему нравились. Она ощущала его мысли, хотя и не знала, о чем он думает, чувствовала их, как слышат неясный шум. Она стала его семьей, а он — смыслом ее жизни. Роза отдала бы руку за то, чтобы хоть раз увидеть, как он смеется. Она хотела бы знать, что он спокоен, и больше нет этого расстояния между миром, который быстро движется, и ее питомцем, который смотрит на него издали, — руки в карманах, прядь волос на лбу, ни улыбки, ни слова. Чего же ему все-таки не хватает?

Роза почувствовала прилив материнской нежности к комиссару: ест с таким сосредоточенным видом, словно ребенок. Он любит фасоль с детства.

На самом деле Ричарди терпеть ее не мог, но не хотел огорчать няню. К тому же в этот вечер проголодался, возможно из-за холода, который все еще пронизывал его до костей.

Комиссар вспомнил о том, что видел на месте преступления. Если пальто и шарф принесены в гримерную после смерти Вецци, кто их принес? И почему? После преступления в эту комнату были допущены только директор сцены Лазио, начальница портних синьора Лилла и девушка-швея. Подбирая соус куском хлеба, Ричарди вспомнил, с каким восхищением воинственная дородная Лилла смотрела на директора сцены. Может быть, эти двое сговорились между собой? Или маленькая портниха по фамилии Эспозито заодно с ними? Нет, слишком много людей. И слишком много крови, значит, совершенно ясно, убийство не планировалось. А открытое окно? А маленькая полосатая подушка? Столько вопросов, а его второе зрение ему не помогает. Такое случалось часто, ощущения жертвы, которые улавливал комиссар, могли направить его по ложному пути и привести к ошибке. Ведь это не сознательно составленные сообщения, а чувства — страдание, гнев, ненависть и любовь тоже.

Он выпил стакан красного вина, потом еще стакан. После каждой новой встречи с чьей-то смертью комиссар с трудом засыпал. Он чувствовал странную дрожь в груди, словно ждал чего-то. Может быть, это страх перед собственной смертью? Боязнь своей последней минуты? Хотя чего бояться? Пока ты жив, смерти нет, а когда она есть, тебя больше нет. «Но человек встречается с ней», — сказал он однажды в семнадцать лет одному иезуиту в колледже. «Да, но дальше — Бог», — ответил тот.

А есть ли Бог? Осушая глоток за глотком свой стакан, Ричарди вспомнил странного священника, с которым встретился в театре. Кажется, он хороший человек. И тоже считает, что Бог есть. «А где мой Бог, когда я вижу образы боли и чувствую ее эхо? Я один должен успокаивать эту боль?»

Ричарди поднялся из-за стола. Надо встать, иначе няня всю ночь проведет здесь, глядя, как он пьет, и даже не начнет убирать со стола. Он нежно поцеловал ее в лоб и пошел в спальню, где его ждала та встреча.

Белокурая женщина шла вдоль стен площади Каролина в сторону улицы Дженнаро Серры. Холодный ветер с моря толкал ее в спину, но она не торопилась. Остальные немногочисленные прохожие спешили скорее оказаться в своих теплых домах. А она, в отличие от них, не имела никакого желания стоять под взглядом, который проникал внутрь ее, в поисках спрятанных чувств.

Она хорошо научилась скрывать свои чувства, прятаться. Нельзя, чтобы все открылось и все узнали, что произошло. Она все медленнее шла вперед в слабом свете фонарей и чувствовала на себе руки своего любовника. Вспоминала его лицо, голос, частое дыхание. Думала о словах, которые они говорили друг другу, о планах и обещаниях. «Как такое могло случиться?» — спрашивала она себя. И как ей теперь скрыть от мужчины, что она любит другого и мечтает уйти от него с тем, другим?

Женщина провела ладонью по лицу, под шляпой, скрывавшей ее прекрасные глаза. Да, она плачет. Надо держать себя в руках, она слишком близко к дому. Перед ее глазами уже мелькнула темная громада церкви Санта-Мария дельи Анджели, которая высится в верхней части холма Пиццофальконе.

Скоро она предстанет перед мужчиной, который любит ее настолько сильно, что понимает, о чем она думает. Она раскаивалась, страдала из-за него и из-за своего предательства. Она должна сделать так, чтобы никто не узнал правду. Должна защитить его от позора.

Женщина ускорила шаг и снова спросила себя: что же произошло?

Ричарди закрыл за собой дверь спальни. Так он поступал каждый вечер, а перед тем, как лечь в постель, снова приоткрывал, чтобы услышать тяжелое дыхание няни Розы и убедиться, что та послушалась его и отправилась спать. Он переоделся в халат, натянул сетку на волосы и погасил свет. Подошел к окну и раздвинул занавески. Небосвод был так чисто подметен сильным северным ветром, что блестел, как зеркало. В этом ясном небе сияли четыре ярких звезды, но комиссар хотел, чтобы на него падал не их свет, а слабый луч лампы, стоявшей на столике в окне соседнего дома напротив его окна. Столик рядом с креслом, в кресле молодая женщина что-то увлеченно вышивала. Это был ее личный уютный уголок в большой кухне. Ричарди уже знал, что зовут соседку Энрика и она старшая из пяти детей в семье, а их отец торгует шляпами. Одна из сестер Энрики уже замужем, имеет маленького сына и живет с мужем в том же квартале. Да, семья у них большая. Девушка вышивала левой рукой и была погружена в свои мысли. На ней очки в черепаховой оправе. Еще Ричарди знал, что она слегка наклоняет голову, когда на чем-то сосредотачивается. И движения у нее плавные и изящные, хотя, беседуя с кем-нибудь, она не знает, куда деть руки. И она левша. Кроме того, она иногда смеется, когда играет с маленькими братьями или с племянником. А иногда плачет, когда находится одна и думает, что ее никто не видит.

Не проходило и вечера, чтобы комиссар не подходил ненадолго к окну, становясь на время отражением жизни Энрики. Это тот единственный вид отпуска, который он позволял своей израненной душе. Он видел ее за ужином, слева от матери, спокойную и любезную с родными. Видел, как она слушала радио, тогда ее лицо выражало сосредоточенность и внимание. Как она слушает пластинку через монументальный граммофон — с восторгом и намеком на улыбку. Как читает, наклонив голову и облизывая палец языком, когда надо перевернуть страницу. Спорит с другими, спокойно и упорно отстаивая свою правоту.

Ричарди ни разу не говорил с ней, но был уверен, что никто не знает Энрику лучше, чем он.

Он никогда бы и не подумал, что это случится. Однажды в воскресенье няня не смогла купить зелень с тележки у торговца с Каподимонте, и Ричарди пошел сам, повернулся, чтобы идти назад с пучком брокколи под мышкой, и оказался лицом к лицу с Энрикой. Он до сих пор вздрагивал, вспоминая странное чувство, которое испытал тогда, — смесь удовольствия, смущения, радости и ужаса. Потом он сотни раз видел перед собой в полудреме — перед тем, как уснуть, или сразу после пробуждения — эти глубокие черные глаза. Он тогда убежал, но сердце прыгало у него в груди, а удары крови отдавались громким стуком в ушах. Бежал, роняя по пути брокколи, прикрыв глаза, чтобы удержать в памяти эти длинные ноги и намек на улыбку, который, кажется, увидел мельком.

«Разве я могу заговорить с тобой? Что я могу дать тебе кроме страданий из-за того, что ты постоянно будешь видеть меня измученным?»

Энрика внутри маленького конуса света продолжала вышивать, ничего не зная о мыслях и чувствах комиссара.

Перед тем как погрузиться в сон, Ричарди еще раз вспомнил паяца и его полную отчаяния последнюю песню: «Я хочу крови, даю волю гневу, ненавистью закончилась вся моя любовь»…

Что может заставить человека петь в последнюю минуту жизни? Вецци готовился выйти на сцену и повторял свою партию. И почему он плакал? Ричарди хорошо помнил след от слезы на гриме.

А может быть, певец плакал от какого-то чувства, которое навеяла эта опера? Но если так, от какого? Что особенного в этом представлении? И почему через час после начала спектакля исполнитель главной партии еще только накладывал грим?

Он должен понять больше. Проникнуть во внутренний мир Вецци и вглубь его необычной профессии, которая сплошь вымысел и притворство. Надо попросить помощи у того священника.

Ветер тряс оконные рамы. Под этот шум Ричарди уснул и увидел неясный сон: паяц со слезами на лице, перед ним ладонь, которая что-то вышивает. Ладонь левой руки.

На следующее утро холодный ветер не стих. По небу мчались тучи, черные и тяжелые, а лучи солнца освещали в промежутках между ними то один, то другой участок города. Словно кто-то направлял наугад прожектора, которые высвечивали подробности пейзажа, не обязательно важные. По пути в полицейское управление Ричарди видел, как мужчины гнались за своими унесенными ветром шляпами. Босые дети, не замечая холода, играли в парусники, выступая в роли собственно кораблей, тряпки над их головой служили парусами. Нищие кутались в свои лохмотья и пытались укрыться в воротах особняков, но сторожа не желали проявлять терпимость и прогоняли их оттуда.

Ричарди думал о том, как сильно может меняться город с переменой погоды. При холодном ветре и слабом освещении старые особняки, где бурлила жизнь, превращались в темные пещеры, а строящиеся новые здания выглядели как памятники одиночеству и упадку.

Когда он пришел на работу, перед входом стоял курьер его шефа, заместителя начальника управления Гарцо. Этот маленький человечек переминался с ноги на ногу, энергично потирая ладонь о ладонь — от холода и от хорошо заметной тревоги.

— А, доктор Ричарди! Наконец-то вы пришли! Я уже замерз, и еще этот ветер… Доктор Гарцо просит вас сейчас же зайти к нему в кабинет.

Фамилия курьера была Понте. Один из тех сотрудников, которые испытывали к комиссару много уважения и немного суеверного страха. Понте всегда избегал встречаться с ним взглядом и попадаться ему на пути. Вот и сейчас курьер смотрел то на землю, то на небо, то вбок и лишь время от времени бросал быстрый взгляд на собеседника. Ричарди это раздражало, возможно, потому, что он догадывался о причине такого сильного волнения, хотя, не исключено, ему было трудно понять по лицу курьера, о чем идет речь.

— В этот час? Обычно до десяти часов на этом этаже нет никого, кроме меня. Хорошо. Сейчас приду, только сниму пальто.

— Нет, доктор! Пожалуйста, не уходите! Заместитель начальника сказал: «Я хочу немедленно видеть его в своем кабинете». Я жду здесь с половины восьмого! Прошу вас, доктор, иначе он на меня рассердится!

— Я уже сказал, мне надо сначала снять пальто. Вы и заместитель начальника должны подождать. Пожалуйста, дайте мне пройти.

Резкий тон и пронзительный взгляд комиссара заставили Понте отпрыгнуть, курьеру явно стало не по себе. Ричарди с полнейшим спокойствием вошел в свой кабинет, повесил пальто в шкаф из темного дерева, поправил прическу и лишь после этого пошел по коридору вслед за взволнованным курьером.

Честолюбивый Анджело Гарцо всю свою служебную деятельность, да что там, всю свою жизнь подчинил желанию сделать карьеру. Ему вот-вот должно было исполниться сорок лет, и он, как говорится, землю рыл, чтобы получить должность начальника в каком-нибудь управлении, пусть даже маленьком.

Он думал, что имеет для этого все необходимые качества: представительную внешность, отличные связи, идеальное происхождение, усердие на работе, членство в фашистской партии, участие в каждой политической кампании, умение услужить начальству, твердость с подчиненными и организаторские способности. Он постоянно и старательно выставлял себя напоказ, имел не слишком светские манеры и считал себя достаточно симпатичным человеком. На самом деле был абсолютной бездарностью.

К нынешней должности он пришел через доносы, коварство и прислуживание начальству, но в первую очередь благодаря умелому использованию способностей своих подчиненных.

Так что, когда Ричарди появился на пороге его кабинета в сопровождении курьера, Гарцо принял комиссара именно с расчетом использовать его мастерство.

— Дорогой, милейший Ричарди! Я вас ждал с таким нетерпением! Прошу вас, входите.

Гарцо вышел из-за письменного стола, на котором не было ничего лишнего, разве что лист бумаги в самом центре. Он метнул в курьера Понте испепеляющий взгляд и прошипел:

— Я тебе говорил — сейчас же! Убирайся отсюда!

Ричарди вошел и быстро огляделся. По размеру кабинет Гарцо ничем не отличался от его собственного, но выглядел совершенно иначе. Здесь все было расставлено очень аккуратно, никаких стопок отчетов и старых папок для бумаг. Позади письменного стола — большой книжный шкаф, заполненный строгого вида книгами по законодательству и праву, но совершенно ясно, что хозяин кабинета к ним никогда даже не прикасался. На подголовнике кресла на фоне коричневой кожи зеленым цветом выделялась салфетка из мягкой ткани. Перед письменным столом стояли два кресла поменьше, обитые темно-красной кожей и с маленькой подушкой на сиденье. На низком маленьком шкафчике стояла большая ваза для цветов, в нем самом стояли хрустальная бутылка и четыре маленькие ликерные рюмки. На стенах, кроме двух положенных по приказу портретов, висело благодарственное письмо, адресованное полицейскому управлению Авеллино. Значит, Гарцо незаслуженно присвоил себе чужую награду.

На письменном столе кроме бювара, обтянутого зеленой кожей, и ножа для разрезания бумаг стояла фотография некрасивой, но улыбчивой женщины и двух серьезных мальчиков в матросских костюмах.

Из всего этого великолепия Ричарди позавидовал хозяину кабинета только из-за фотографии.

В коридорах управления говорили, что жена Гарцо — племянница префекта Салерно, и этот брак во многом помогал его продвижению по службе. «Но, что бы там ни было, в твоей жизни есть улыбка, — подумал Ричарди. — А в моей только рука, которая вышивает, а я гляжу на нее издалека. Из слишком дальнего далека».

Гарцо ласково, почти льстиво заговорил хорошо поставленным голосом, сопровождая слова жестами:

— Прошу вас, садитесь и будьте как дома. Я ведь хорошо знаю, Ричарди, что вы можете думать, и, очевидно, полагаете, что вам не хватает открытой похвалы начальства, ваш труд недостаточно высоко ценят, хвалебные отзывы достаются не вам. Я также знаю, что после блестящего и быстрого раскрытия преступления в Карозино вы ожидали, что синьор начальник управления объявит вам благодарность. Но он в тот раз предпочел передать через мою скромную персону похвалу всему мобильному отряду.

Однако всегда твердо помните: мое высокое мнение о вас и мое к вам уважение от этого не стали меньше. Если обстоятельства сложатся удачно, я сумею на деле доказать вам, как сильно ценю ваше сотрудничество.

Ричарди, слушая его, хмурился. Он отлично знал цену этим лживым словам. Гарцо считал Ричарди угрозой, соперником, который может занять его место. Он охотно избавился бы от этого странного молчаливого человека, взгляд которого острее бритвы, который не имеет друзей и никому не открывает душу. Говорят, нет у него ни любви или привязанности, ни каких-либо особенных сексуальных предпочтений, которые могли бы сделать его уязвимым. И, к сожалению, он талантлив, этот человек. Распутывает сложнейшие на первый взгляд дела с какой-то сверхъестественной легкостью. Сам Гарцо не смог бы разобраться в обстоятельствах иных преступлений, даже ради собственной выгоды. Поневоле поверишь гуляющим по управлению слухам о том, что Ричарди водится с самим дьяволом и тот рассказывает ему о своих злодействах. Гарцо думал, что для того, чтобы так хорошо понимать преступников, человек должен быть немного преступником, а сам он по натуре честен и потому ничего не смыслит в преступлениях.

— Вы искали меня? — прервал его Ричарди.

Гарцо, похоже, возмутился грубостью комиссара. Но лишь на мгновение. Потом снова заговорил мягким, умиротворяющим тоном:

— Вы совершенно правы, нам нельзя зря терять время. Мы люди действия. Итак, вчерашний вечер в театре Сан-Карло. Я там не был ввиду срочных дел на работе. У меня тоже никогда нет времени на развлечения. Я узнал, что вы вовремя оказались на месте. Поздравляю вас! Значит, вы тоже работаете допоздна. Вместе с бригадиром из вашего отряда… как его фамилия?.. да, Майоне. Как все было? Я слышал, вы вели себя… я бы сказал, резковато. Я хорошо знаю, иногда это необходимо. Но, черт возьми, там находились синьор префект, князь д\'Авалос, господа из семейств Колонна и Санта-Северина! Неужели не нашлось иной возможности обойти этот сбор анкетных данных? Иногда вы, Ричарди, бываете слишком… прямолинейным. Вот что я скажу, вы такой умелый сотрудник, но надо бы вести себя дипломатичней, особенно с теми, чье мнение что-то значит. На вас поступили жалобы. Управляющий театром Спинелли тоже жалуется. Этот педерастишка имеет влиятельных друзей.

Ричарди выслушал все это молча. На лице не дрогнул ни один мускул.

— Вы вполне могли бы передать это дело кому-нибудь, доктор. Я работаю так. Если не ошибаюсь, это согласуется с процедурой.

— Конечно согласуется! И я совершенно не собираюсь передавать это поручение другим. Никто не сможет справиться с этим делом лучше вас. Именно поэтому я и велел найти вас так быстро. На какой стадии расследование?

— Мы начинаем сегодня утром. Снова осмотрим место происшествия и выслушаем свидетелей. Будем работать непрерывно.

— Непрерывно? Вот именно! Отлично! Я буду с вами откровенен, Ричарди. Это крупное дело, крупней, чем мы можем себе представить. Этот певец… Вецци… похоже, был величайшим в своей профессии. Любители оперы его обожали. Гордость нации. А в наше время гордость нации дороже всего… Кажется, сам дуче восхищался им и ходил его слушать, когда Вецци пел в Риме. Говорят, он сравним с самим Карузо, а возможно, и выше. И то, что он убит в нашем городе, привело власти в ужас. Но, говоря начистоту, для нас еще не все пропало. Если мы найдем виновного со свойственной вам быстротой и полностью докажем его вину, как это умеете делать вы… в общем, это позволит мне… нам… сразу обратить на себя внимание первых лиц государства. Вы понимаете это, Ричарди?

— Я понимаю, доктор, что умер человек. И не просто умер, а убит, значит, существует убийца, свободно разгуливающий по городу. Мы будем работать столько, сколько нужно, как всегда. И сделаем все, что должны сделать, как всегда. Не теряя времени — если не теряем его сейчас.

На этот раз Гарцо не мог не заметить холодной и ядовитой издевки в словах комиссара.

— Послушайте, Ричарди, — заговорил он, на морщив лоб, — я не намерен терпеть, чтобы со мной говорили без должного уважения. Я вызвал вас, чтобы сказать, насколько это важное расследование, прежде всего, для вашего блага. Если вы потерпите неудачу, знайте, я без колебаний возложу ответственность за нее на вас. Я не стану рисковать своей карьерой из-за ваших ошибок. Работайте хорошо, и всем будет хорошо. Будете работать плохо — поплатитесь за это. Видите это? — Гарцо указал на листок, лежавший на письменном столе. — Это телефонограмма министра внутренних дел. Он велит нам сообщать ему о любом, даже малейшем движении вперед в этом расследовании. Даже о малейшем! Вы меня поняли, Ричарди? Будете отчитываться передо мной о проделанной работе, о каждом новом шаге. Синьор начальник управления в свою очередь будет отчитываться перед Римом. Приостановите работу над всеми другими делами, которыми занимаетесь.

Наконец Ричарди снова слышал настоящего Гарцо.

— Как всегда, доктор, — ответил он. — Я буду вести это дело как обычно и проявлю к нему все необходимое внимание.

— Я в этом не сомневаюсь, Ричарди. Ничуть не сомневаюсь. Можете идти.

За дверью стоял курьер Понте. Он снова старательно отвел глаза в сторону, чтобы не смотреть на комиссара.

Дон Пьерино служил заутреню в семь часов, так ему нравилось. Ему было приятно видеть глаза людей, искавших Бога перед тем, как начать еще один день войны за жизнь. В этот час скамьи не делились по социальным признакам, мужчины и женщины из разных слоев общества сидели рядом, одетые по-разному, но с одним и тем же чувством в душе.

Кроме того, в это утро погода была странная и прекрасная. Ветер громко завывал в узком центральном нефе. Свет, проникавший внутрь через высокие окна, то исчезал, то появлялся снова, будто давал людям понять, что он здесь недаром, его надо добывать утомительным трудом, как плоды земли и хлеб насущный.

Закончив мессу, дон Пьерино надел пальто и, держа шляпу в руке, пошел в полицейское управление по соседству на встречу с комиссаром. Со вчерашнего вечера священник много думал о его напряженном взгляде и о том, что увидел в его глазах.

Внимание к ближним у него было от природы, а служение церкви, кроме того, научило дона Пьерино распознавать чувства, скрытые за выражением лица, за словами, которые подсказаны обстоятельствами. Так маленький священник научился вести два разговора сразу, словесный и зрительный. И предлагал помощь тем, кто нуждался в ней, но не находил сил попросить.

Глаза комиссара — грозные зеленые глаза — были как окна, за которыми видна буря.

Дон Пьерино вспомнил, как он сразу после принятия сана помогал врачам в старой больнице в Ирпино. Там в одной комнате держали под замком детей, больных заразными болезнями. Двери комнаты были стеклянные, и один мальчик, больной холерой, все время стоял у этого стекла и смотрел, как играют более удачливые ровесники. В глазах мальчика застыло такое же отчаяние, как у комиссара. По маленькому запотевшему пятнышку влаги, которое оставалось на двери от дыхания ребенка, угадывалось чувство отделенности от всех, непереносимое одиночество, тяжесть приговора, который обрекал его оставаться на краю жизни других и никогда не участвовать в ней.

Шагая навстречу ветру, священник вдруг понял, что ему будет приятно встретиться с этим сыщиком. Его ум и отчаяние вызывали любопытство дона Пьерино.

Ричарди встретил его у двери своего кабинета и приветствовал коротким сильным рукопожатием. Даже не сделал вид, что собирается поцеловать руку. Он усадил дона Пьерино за свой письменный стол. Священник заметил, что на столе нет ни фотографий, ни предметов, которые говорили бы что-то о жизни того, кто здесь работает. Только странное пресс-папье — кусок почерневшего полурасплавленного железа, из которого выступало стилизованное металлическое перо, словно для того, чтобы облагородить этот обломок.

— Какая странная вещь, — сказал священник и ласково провел рукой по пресс-папье.

— Кусок гранаты, привезенный с войны, — объяснил комиссар.

— Вы воевали?

— Нет, я был слишком молод. Я родился в 1900 году. Мне привез ее старый друг. Эта граната едва не убила его, и он захотел сохранить часть ее на память. Что не убивает, то укрепляет. Есть ведь такая поговорка, верно?

— Да, есть. Но помощь тоже укрепляет. Помощь людей и Бога.

— Когда она есть, падре. Когда есть. Так что вы можете рассказать про вчерашний день? Вы подумали об этом? У вас не возникли предположения о том, что могло произойти? Возможно, есть версии по поводу того, кто мог это сделать?

— Нет, комиссар, я никогда не смог бы представить себе нечто подобное, даже если бы захотел отождествить себя с тем, кто это сделал. Поверьте мне, не хочу. И потом — такой голос! Как можно даже представить себе, что ты гасишь его навсегда? Это был дар нам всем напрямую от Предвечного Отца.

— Почему, падре? Он был таким хорошим певцом, этот Вецци?

— Не просто хорошим, а небесным! Мне нравится думать, что у ангелов, которые поют хвалу Господу в раю, такие же голоса, как у Вецци. И если бы это было так, никто бы не боялся умереть. Я слышал его два раза — в «Трубадуре» Верди и «Лючии ди Ламмермур» Доницетти. Разумеется, он пел Манрико в первом случае и Эдгара во втором. Вам надо было бы услышать его, комиссар. Он вырывал сердце у человека из груди, уносил его на небо, купал в лучах луны и звезд и возвращал сияющее и обновленное. Когда он заканчивал петь, я обнаруживал на своем лице слезы, хотя не замечал, как плакал. Когда я вчера увидел его близко возле себя, у меня дрогнуло сердце.

Ричарди слушал, сложив руки и неотрывно глядя поверх ладоней на священника. Он видел детский восторг дона Пьерино и спрашивал себя, как опера, вымысел, может вызвать подобное чувство. Комиссар даже немного позавидовал своему собеседнику, этого состояния души — глубокой сердечной теплоты — он сам не испытает никогда.

— А как он пел на этот раз?

— Дело в том, что он еще не пел. Вчера было первое представление, он выходил во втором отделении.

— Как получилось, что он не участвовал в представлении. Кто в таком случае пел?

— А! Понимаю ваше недоумение. Я с самого начала должен был вам объяснить, в чем дело. Так вот, обычно на сцене представляют одну оперу, три акта или больше. Но вчера давали две — «Сельская честь» Масканьи и «Паяцы» Леонкавалло. Обе написаны примерно в одно и то же время — «Честь» в 1890-м, а «Паяцы», кажется, в 1892-м.

— И Вецци пел только в одной из двух?

— Да, в «Паяцах». Он поет… пел бы Канио, главную партию. Это трудная роль, я читал, что в ней он был еще более величественным, чем обычно.

— Значит, эта опера вторая по счету.

— Да. Их обычно так и ставят: сначала «Честь», а «Паяцы» увлекательнее и красочнее, поэтому артистам легче захватить внимание зрителей. С точки зрения музыки я лично предпочитаю «Честь», в ней необыкновенное интермеццо. Хотя в «Паяцах» несколько прекраснейших арий, и как раз в партии Канио. Вецци никогда не стал бы петь, например, Турриду из «Чести».

Ричарди слушал его с величайшим вниманием. Он глотал информацию, как изголодавшийся человек еду, и размышлял о том, какие ситуации могли возникнуть в театре в вечер преступления.

— Но труппа, кроме исполнителей главных ролей, одна и та же?

— Это возможно, но обычно так не бывает. В данном случае у Вецци была труппа, собранная специально для него, а «Честь» исполняла труппа, которая часто выступает в Сан-Карло. Обычно их спектакли проходят так себе, не позорно, но и без особых похвал. В этот же раз они играли по-настоящему прекрасно, великолепный сюрприз. Жаль, потом события отодвинули его на задний план. Этот вечер запомнят уж точно не из-за спектакля.

— Значит, репетиции проходили раздельно? И две труппы никогда не соприкасались одна с другой?

— Никогда, если не считать нескольких репетиций оркестра, во время которых музыканты изучали и повторяли отдельные связки и несколько сцен. Трудно представить ситуацию, когда две труппы перемешались бы. Во время спектакля между двумя представлениями у них тоже достаточно времени, чтобы оказаться рядом, но недостаточно для общения. Разумеется, многие знакомы между собой, обстановка располагает.

— Да, оркестр! Он общий или нет?

— Оркестр общий. Это оркестр театра со своим главным дирижером. Дирижер, мало сказать хороший профессионал, еще и дворянин. Маэстро Марио Пелози. Кажется, в прошлом он был очень знаменит, можно сказать, второй Тосканини. А потом блестящая карьера вдруг оборвалась. Но он очень достойно руководит оркестром, а Сан-Карло — один из величайших театров в мире.

— А эти две оперы? Расскажите мне что-нибудь об их сюжетах.

— Значит, оперы. У них похожие сюжеты, почти одна и та же тема, хотя трактуется по-разному. «Сельская честь» написана по мотивам новеллы одного писателя, его фамилия Верга, действие происходит на Сицилии в пасхальное утро. Опера одноактная с интермеццо, о котором я вам уже говорил. Турриду поет тенор, он помолвлен с Сантуццей, но продолжает любить свою прежнюю подружку Лолу. А у той есть муж Альфио, по профессии возчик, это партия баритона. То есть две пары, одна старая любовь и две новых. Сантуцца из-за печали и ревности рассказывает Альфио про своего жениха и Лолу, и в конце оперы оскорбленный муж убивает Турриду на поединке. На мой взгляд, в этой опере самые красивые партии женские: Лола, Сантуцца и Лючия, мама Турриду.

А действие «Паяцев» происходит в Калабрии. Продолжается она примерно столько же, сколько «Честь». В этот край приезжает труппа бродячих актеров. Главный у них Канио, это партия для тенора, и эту роль должен был исполнять Вецци. По характеру этот Канио совсем не весельчак, даже наоборот, хотя играет на сцене роль паяца. В жизни он бешено ревнует свою жену Недду, которая в спектаклях играет Коломбину. Недда действительно изменяет ему с Сильвио, богатым юношей из этого края. В конце происходит прекраснейшая драматическая сцена — персонажи переходят от актерской игры к реальной жизни, Канио срывает с себя театральный костюм и убивает Недду и ее любовника. Кроме музыки, в этой опере хороша именно эта смесь правды и сценического вымысла. Пока не пролилась кровь, люди не понимают, играют актеры или все происходит на самом деле.

Как видите, комиссар, в обоих случаях те же самые темы — ревность, любовь и смерть. К сожалению, они часто встречаются и в повседневной жизни, верно?

— Возможно, да, падре. Но, возможно, в повседневной жизни есть еще и другие сложности, например голод. В ваших операх есть хоть слово о голоде? Вы, падре, должно быть, знаете, как много голода в преступлениях. Но вернемся к Вецци. Каким он был в жизни, насколько вам известно? Добрым?

— Не знаю. Как правило, благодаря помощи моего прихожанина Патрисо, который сторожит вход из садов, я присутствую на репетициях, когда могу. Особенно на генеральных, когда артисты играют в костюмах. Но в этот раз на репетицию «Паяцев» не допустили никого. К Вецци проявляют много внимания, даже говорят, что он любимый тенор Муссолини.

— Да, я об этом слышал. Достаточно, падре. Очень вам признателен. Если мне понадобится от вас еще какая-нибудь информация, могу я вас тогда побеспокоить? Я ведь уже говорил вам, что мало знаю об этих вещах.

— Разумеется, можете, комиссар. Но позвольте мне сказать вам одну вещь, возможно, вам стоило бы немного послушать оперу. Вы бы увидели, каким красивым может быть выражение чувства.

К удивлению дона Пьерино, в зеленых глазах Ричарди промелькнула тень огромной боли. Не болезненное воспоминание, а боль как состояние души. Словно сыщик всего на мгновение приоткрыл самую заветную часть своей души.

— Я знаю, что такое чувства, падре. И в моей душе их достаточно много. Спасибо. Вы можете идти.

В дверях дон Пьерино столкнулся с Майоне.

— Добрый день, падре. Вы уже закончили читать свою лекцию об опере?

— И вам добрый день, бригадир. Да, я дал комиссару несколько справок, но не думаю, что он когда-нибудь станет завсегдатаем Сан-Карло. Если вам понадоблюсь, я в своей приходской церкви.

Майоне поприветствовал комиссара почти по-военному, затем сел и заговорил:

— Итак, комиссар. Вот свидетельские показания, добытые вчера вечером. Это список тех, кто был на сцене в «Сельской чести», и музыкантов оркестра. Доктор Модо ждет нас у себя в больнице сегодня в начале дня, но не раньше двенадцати. Он сказал, что Вецци умер самое раннее за час до того, как тело было обнаружено. Значит, смерть наступила во время первого отделения, когда шла «Сельская честь». Следовательно, певцы из «Чести» и оркестранты исключаются из числа подозреваемых, верно? Какие передвижения они совершали во время оперы? А вот список тех, кто участвовал в «Паяцах». По-моему, их мы должны хорошо проверить.

— Мы все должны хорошо проверить. А служащие?

— Мы повидались со всеми. Тех, которые имели доступ в гримерные, мало. В эту часть театра вообще допускают мало народу, но, как сказал мне швейцар, когда приезжает Вецци, она становится похожа на дорогую гостиницу. Кажется, Вецци требовал, чтобы каждый раз, когда кто-то появлялся на пороге комнаты швейцара, тот спрашивал у него, впустить того или иного человека или нет. Поэтому мы можем исключить тех служащих, которые занимаются зрителями, официантов и тому подобных.

Ричарди хорошо знал, что Майоне подробно проверил эти данные перед тем, как прийти к нему. Этим данным он мог доверять.

— С кем мы встретимся сегодня утром в Сан-Карло?

— С управляющим обязательно. Он вчера был как сумасшедший, метался во все стороны, выражал недовольство, очень нам досаждал. Сердился, говорил, что добивается, чтобы у вас забрали это дело. Еще будут оркестранты, они мне сказали, что по контракту должны репетировать каждый день. Мы закрыли для доступа только область гримерных, участок садов Королевского дворца под окном и боковой вход. Значит, они могут работать между сценой и залом. Кроме того, мы вызвали близких Вецци — его импресарио, некоего Марелли из Северной Италии, и жену Вецци, бывшую певицу из города Пезаро, Ливию Лукани. Мы хотели узнать, когда они смогут забрать труп для похорон. Сейчас они уже едут в Неаполь, выехали ночью и сегодня вечером прибудут на вокзал.

— Я хочу поговорить с ними, как только они приедут. А теперь идем в театр.