Болотистое место возле дома Мухаммеда в некоторые месяцы становилось прибежищем кабанов, которые по ночам опустошали рисовые поля. Фалих и я выслеживали их, пробираясь в маленьких лодках по каналам, пересекавшим тростниковые заросли. Однажды я убил сорок семь кабанов, а в другой раз — сорок два. Они принадлежали к тому же виду, что и европейские и индийские кабаны, но достигали необычных размеров. Я как-то измерил двух, средних по величине, и оба они в холке были по тридцать семь дюймов. Жаль, что я не измерил ни одного из самых крупных кабанов. Днем они отлеживались на сырых лежбищах, которые они обычно устраивали на низких берегах, окаймляющих каналы. Лежбища, достигавшие иногда шести футов в поперечнике, представляли собой груды камышовых стеблей, которые эти животные срезали клыками и приносили в пасти иногда за много ярдов. Во время паводка кабаны уходили из озерного края и залегали в финиковых рощах, представлявших в большинстве своем заросли неухоженных пальм и колючего кустарника. В таких зарослях я однажды видел волчицу с тремя волчатами. Фалих и я либо подкрадывались к кабанам на своих на двоих (что очень щекотало нервы, но приносило мало толка), либо Фалих приказывал выгнать их из зарослей на открытую местность, а мы гонялись за ними верхом, стреляя с седла.

В конце концов я должен был уехать. Я собирался той осенью путешествовать в горах Северного Пакистана. Амара, Сабайти, Ясин и Хасан, которые теперь называли себя моими людьми, были вместе со мной в тот последний раз, что мы ночевали у Фалиха. Вечером мы все вышли из мадьяфа в поисках прохлады и уселись на траве. «Сорокадневный» ветер, который дул не переставая весь июнь, незадолго до этого утих, и сейчас воздух был неподвижен. Как только зашло солнце, из-за мелеющей реки стало доноситься отрывистое, жутковатое тявканье шакалов. Взошла луна, над нашими головами кружились летучие мыши. Мы ели дыни и виноград из сада одного сейида и пили ароматизированный чай. Из мадьяфа вышел Абд ар-Рида со своим неизменным кофейником. Он сказал мне:

— Там, куда ты едешь, такого кофе не бывает. Выпей еще, пока есть такая возможность. А Фалих добавил:

— Не покидай нас надолго!

— Добро пожаловать, сахеб, добро пожаловать!

Младший сын Абд ар-Риды вскочил на ноги и стал будить человека, спавшего рядом с ним.

— Эй, проснись, англичанин вернулся! Пойди скажи Фалиху, а я позову отца.

В мадьяфе лежали на циновках несколько людей, закутанных в одеяла. Они поднимались один за другим, приводили в порядок свои куфии, поправляли плащи. Когда они подошли поздороваться со мной, я увидел, что это слуги Фалиха.

— Добро пожаловать, сахеб, добро пожаловать! Это для нас счастливый день. Ты слишком долго не был у нас.

Я уехал отсюда в последнюю неделю июля 1952 года, а сейчас был февраль. Прошло семь месяцев, но мне они показались очень долгими. За это время, я прошел высокогорными перевалами заснеженного Гиндукуша к холодному синему озеру Коромбар, где берет начало река Читрал; я стоял на перевале и видел вдали слабый отблеск — Амударью; я ночевал и на ледниках у подножия гор, и в темных, запущенных домах посреди тутовых садов у границы с Нуристаном, где жили кафиры. [18] Сейчас, войдя в мадьяф Фалиха на пороге озерного края, я почувствовал, что вернулся домой.

Поспешно вошел сам Абд ар-Рида, еще сильнее согнувшийся за это время, улыбаясь щербатым ртом.

— Фалих вспоминал тебя как раз вчера вечером, все интересовался, когда ты вернешься. На днях Саддам приезжал к нам из Эль-Кубаба и тоже спрашивал о тебе. Добро пожаловать, добро пожаловать! Сегодня у нас праздник.

Мы сели вокруг очага и стали пить кофе. Потом все встали — вошел Фалих. Он обнял меня, поцеловал в щеку и спросил, как мои дела.

— Почему ты так долго отсутствовал? Мы ждали тебя в прошлом месяце, не правда ли, Абд ар-Рида? Но все равно, хорошо, что ты вернулся. Маданы обрадуются, услышав эту новость. Амара и Сабайти все время спрашивали, когда ты вернешься. Они явятся сюда, как только узнают о твоем приезде.

После кофе он сказал:

— Сахеб, ты уже не гость и не можешь останавливаться в мадьяфе, как раньше. Ты член семьи и должен жить в нашем доме.

Повернувшись к одному из своих людей, он сказал:

— Джасим, отнеси вещи сахеба в дом.

У Фалиха был одноэтажный дом, построенный из кирпича, который изготавливался прямо на месте. Когда мы приблизились к дому, он сказал:

— Вот это — твой дом. Добро пожаловать! Входи.

Мы вошли в одну из комнат. На стенах висели аляповатые портреты Али и Хусейна; эти шиитские святые верхом на конях поражали мечами своих окровавленных врагов. Здесь же висела большая фотография Маджида в золоченой рамке. Повсюду были разложены матрасы, обшитые красным и зеленым шелком, подушки и валики разнообразных цветов. От этого комната выглядела просторной и уютной и совсем не была похожа на те давании — неудобные кирпичные гостевые дома, которые в течение последних двадцати-тридцати лет строили богатые шейхи для иракских чиновников и приезжих европейцев. В таких домах я чувствовал себя как в тюрьме. Когда гостей не было, их запирали, а ставни закрывали; во всех комнатах обычно лежал толстый слой пыли, пол был усеян окурками. Вдоль стен неизменно стояли тяжелые квадратные кресла обычного иракского образца, крытые темным бархатом; каждая пара кресел отделялась от другой втиснутым между ними столиком. Здесь, за закрытыми окнами, шейх мог вести вымученные беседы с посетителями, в то время как все остальные держались на почтительном расстоянии.

Аббас, любимый двоюродный брат Фалиха, в это время жил у него и явно спешил вернуться в отцовский дом близ Маджара. Фалих повернулся ко мне.

— Пойдем завтра на охоту, ладно? Поищем по краю озер уток. Может быть, найдем и кабанов. Аббас, ты не можешь уехать домой, раз приехал англичанин. Он сказал, что хочет поохотиться с нами завтра. Я сейчас же пошлю кого-нибудь за твоим ружьем. Уедешь завтра вечером. Что за спешка? Ты ведь не на свадьбу торопишься!

К несчастью, Аббас дал себя уговорить.