Мы пробирались мимо деревянной ступы, висевшей на деревянной треноге маслобойки, сделанной из бурдюка, и круглого жернова с деревянной ручкой. Рядом с небольшим очагом было множество блюд, подносов и горшков. В дальнем конце дома заир творил послеполуденную молитву, расстелив в качестве молитвенного коврика свой плащ. Это была мужская половина дома, где обычно принимают гостей. Поверх тростниковых циновок были постелены два истрепанных ковра, лежали несколько туго набитых шерстяных подушек, расцвеченных ярким геометрическим узором. Саддам, словно он был хозяином, предложил мне сесть и чувствовать себя как дома. Наконец заир пробормотал последние слова молитвы, пригладил бороду, посмотрел направо и налево, встал на ноги, поднял с пола плащ и произнес:

— Добро пожаловать!

Это был внушительного вида старик, высокий, но сутулый, с морщинистым лицом аскета, длинным носом и белой бородой. Вся его одежда состояла из куфии и длинной белой рубахи из тонкой, почти прозрачной ткани. Взяв подушку, заир положил ее поверх другой, лежавшей рядом со мной, и сказал:

— Откинься на подушки, так тебе будет удобнее.

Затем он начал разжигать огонь в очаге. Когда огонь разгорелся, заир добавил в него кизяки, сложив их наподобие карточного домика. Комната наполнилась едким беловатым дымом, и у меня стали слезиться глаза. Саддам сказал:

— Вот этот кизяк еще сыроват, — и вынул его из очага, но дыма меньше не стало.

Заир собрал посуду для чаепития и сел у очага, чтобы вымыть стаканы, блюдца и ложки в эмалированном тазу. Чай хранился в бумажном кульке, сахар — в жестяной коробочке. Пока заир и Саддам рассуждали о тростнике, который они должны по приказу Фалиха собрать для постройки нового мадьяфа его отца, вернулся сын заира. Он выгрузил хашиш, часть его бросил буйволам на корм, а остальной сложил в доме. Сыну было около двадцати лет. Его непокрытая голова была коротко острижена «под горшок»; на нем не было никакой одежды, кроме плаща, обернутого вокруг талии. Поставив острогу в угол, юноша надел рубаху и присоединился к нам.

— Завтра я поеду в Бу Мугайфат и повидаю Сахайна, — сказал Саддам. — Он должен отправить из своей деревни еще две лодки с тростником.

— Да, верно, Саддам! До сих пор только мы заготовляли тростник, — воскликнул заир.

— Люди Сахайна от чего угодно отвертятся, — добавил его сын, — как и все ферайгаты. От них ничего, кроме неприятностей, не бывает.

Вечером, после возвращения в мадьяф Саддама, я стоял у края воды и наблюдал, как солнце садилось за зарослями тростника, простиравшимися, казалось, без конца и без края. Высоко над головой разметанные ветром перистые облака отливали всеми цветами — от черного как смоль до огненно-золотистого и цвета пожелтевшей слоновой кости — на фоне неба, где переливались алые, оранжевые, фиолетовые, розовато-лиловые и бледно-зеленые тона. Отовсюду, словно дыхание озерного края, доносилось кваканье лягушек — всеохватывающий ритмичный звук, настолько непрерывный, что его скоро перестаешь замечать. Именно этот звук, а не крик гусей зимой был голосом озерного края. Лаяла собака; то там, то сям раздавалось фырканье буйволов, удивительно похожее на верблюжье; мужской голос выкрикивал длинное и для меня неразборчивое сообщение; последовала пауза, потом кто-то ответил. По направлению к деревне по открытой воде все плыли и плыли буйволы, над водой виднелись только их головы, за каждым по воде тянулся след. Среди домов вздымались столбы густого дыма от костров, отгоняющего комаров от скота. Задержавшийся в зарослях тростника мальчик спешил в лодке вниз по протоку, по сверкающей золотистой дорожке, протянувшейся от заходящего солнца. Он тихо напевал, звуки медленно таяли в воздухе…

Саддам позвал меня, и я вошел внутрь дома.

Весь прошлый год я читал о маданах все, что мне удавалось найти. Материала было не так уж много. По-видимому, единственным более или менее полным описанием была книга Фуланайна (С. Э. Хеджкока) «Озерный араб хаджжи Риккан» [9] — вполне доброжелательное описание жизни обитателей озерного края к концу первой мировой войны. Кроме этой книги, мне не удалось найти ничего, за исключением случайных упоминаний о них, причем всегда нелестных, в различных отчетах о военных кампаниях в Месопотамии. Несомненно, маданы пользовались дурной славой как среди арабов, так и среди англичан. По-арабски это слово означает «обитатель равнины», и кочевники пустыни презрительно называли так все иракские приречные племена, в то время как земледельцы, живущие вдоль рек, пренебрежительно обозначали этим именем обитателей озерного края.

В течение тех лет, что англичане управляли Ираком, должностные лица были слишком заняты более неотложными проблемами, чем условия жизни маданов. Некоторые из них довольно далеко забирались в озерный край, но визиты эти обычно длились всего несколько дней. В последние годы многие европейцы из Басры и Багдада приезжали сюда на утиную охоту, но они останавливались у богатых шейхов, живших на пороге озер. Что касается иракских чиновников, то я уверен, что ни один из них не углублялся в озерный край дальше, чем это было абсолютно необходимо. Скорее всего, я был первым чужестранцем, который и хотел и имел возможность жить среди маданов как один из них.

Подобно многим англичанам моего поколения и круга, я испытывал инстинктивную симпатию к традиционному образу жизни других народов. Мое детство прошло в Эфиопии, где тогда еще не было ни дорог, ни автомобилей. После окончания Оксфорда я провел восемнадцать лет в отдаленных уголках Африки и Ближнего Востока. Благодаря этому я легко мог общаться с коренным населением и приспосабливаться к его обычаям, и я живо интересовался образом его жизни; наоборот, я чувствовал себя не в своей тарелке с теми, кто предавал забвению свои обычаи и пытался приобщиться к западной цивилизации. В Ираке, как и везде, такие перемены были неизбежны. Я знал, что другие люди, обладающие более широким кругозором, чем я, считали этот процесс заслуживающим интереса и верили в благотворность его результатов. И все же я предпочитал как можно реже сталкиваться с результатами этого процесса. Например, я обычно скучал, если мне случалось провести вечер с иракскими чиновниками, и считал такой вечер потерянным — за что, впрочем, я осуждал самого себя, поскольку мои хозяева вели себя по-дружески и были в высшей степени гостеприимны. Но они были глубоко озабочены политикой Ирака, политикой, о которой я мало что знал и которая меня совершенно не интересовала, а мой интерес к жизни племен казался им непостижимым и даже злонамеренным. Они могли часами беседовать об Организации Объединенных Наций, о том, как приятно провести отпуск в Париже, о различных моделях автомобилей или о развитии их страны, и ради соблюдения приличий я вынужден был произносить какие-то неискренние фразы. Их дома, комфортабельные по сравнению со многими жилищами, где мне приходилось ночевать, часто представляли собой бунгало, построенные на скорую руку и обставленные без малейшего вкуса. Полученное ими образование приучило их судить о цивилизации лишь по степени прогресса в материальной сфере, и они поэтому стыдились своего происхождения и старались забыть о нем. Утопией, о которой они мечтали, был Ирак, сплошь застроенный респектабельными пригородами.

Мои собственные вкусы, возможно, были близки к другой крайности. Я чувствовал отвращение к автомобилям, самолетам, радио и телевидению — короче, к большинству достижений нашей цивилизации за последние пятьдесят лет — и всегда был рад случаю, в Ираке или в любой другой стране, разделить задымленную хижину с пастухом, его семьей и их скотиной. В таком доме все было иным, необычным; внутренняя независимость этих людей вселяла в меня легкость и непринужденность; я с радостью ощущал неразрывность с прошлым человечества. Я завидовал их умению довольствоваться тем, что у них есть, столь редкому в современном мире, их мастерству и навыкам в занятиях (пусть даже не слишком сложных), какого я никогда не смог бы достичь.