Декстер обсуждал с Кейт этот список еще в Лондоне, несколько недель назад. Международная школа с преподаванием на английском вдруг закрылась по каким-то причинам, поэтому они быстренько сложили сумки и рванули в аэропорт, успев на ранний рейс, добрались до отеля к десяти утра, бросили там вещи и ринулись в город, окунувшись в мерзкую осеннюю погоду и атмосферу всех этих маленьких улочек и площадей, кованых ворот и изгородей, строгих фасадов и уютных на вид каретных сараев и мощенных булыжником извозничьих дворов. И в ласкающие ухо звуки английского языка — везде и всюду.

Они ненадолго задержались, любуясь великолепным видом Уилтон-Кресент, полукольцом обнимающим Белгрейв-сквер, — здесь повсеместно торчали камеры наружного наблюдения. Декстер настоял, чтобы они непременно посмотрели этот район, эту улицу. Она тогда не поняла, зачем ему это.

Кейт наблюдала, как дети бегают по тротуару, возбужденные одним только видом. Да много ли им надо…

У тротуара напротив них стояли винтажный «роллс-ройс» и новехонький «бентли», сверкая эбонитово-черным лаком и сияющим хромом. Декстер взглянул на номер дома, сделал несколько шагов к следующему и остановился. Дома были совершенно одинаковые.

— Возможно, когда-нибудь мы здесь поселимся.

Она изумилась:

— Да у нас вовек не будет столько денег!

— А если за деньгами дело не станет? Где бы ты хотела тогда жить? Здесь?

Она лишь пожала плечами, отмахнулась от него. Глупые мечты!

Он тогда назвал ей эту «пятерку приоритетов», и она заразилась его планами. Вместо Коста-Брава предложила Нью-Йорк.

— Может быть. Когда-нибудь, — ответил он. — Но мне не хочется фантазировать на тему жизни в Штатах. Не сейчас. Пофантазируем лучше, где мы будем жить в Европе. Когда я разбогатею.

— Неужели? И когда конкретно ты собираешься разбогатеть?

— Ну, не знаю, — поскромничал Декстер. — У меня есть план. — Развивать эту тему он не стал, а ей и в голову не пришло, что у него действительно имеется некий план разбогатеть. И вообще, разве такое ему по силам?!

— Итак, хочешь покататься на лыжах? — спросил он, окруженный детьми и плодами их воображения. — И как мы туда попадем? Нет смысла тащиться двенадцать часов на машине.

— Ну, это лишь один из вариантов.

Декстер поднял глаза, словно глядя поверх очков, которых никогда не носил и не имел. Жест, заимствованный из какого-то фильма.

— Я готова признать, что это не лучший вариант, — сказала Кейт. — Можно и самолетом.

— Куда?

— В Женеву, — небрежно ответила она, словно это была не самая важная причина для такой поездки.

За шампанским перед ужином последовало белое бургундское, жаркое из телятины, а потом Кейт достала бутылку «Арманьяка», который Декстер потихоньку потягивал — один бокал, второй, — пока она укладывала мальчиков.

Затем они говорили о лыжах, об отпуске, выпили еще бренди, включили музыку, а в камине горел огонь; за сим последовали любовные игры на диване и весьма энергичный секс прямо на полу. Завершили они все это поздно, выпив еще, и немало.

Так что утром Декстер спал долго, как это обычно бывало после «Арманьяка». Когда Кейт вернулась, отвезя детей в школу, он все еще был дома — редкий случай — и неспешно собирал свои вещички, готовясь уходить. Они обменялись нежным поцелуем у двери, которую она закрыла за ним, и мощный тяжелый замок щелкнул, запирая вход.

Кейт стояла в передней, возле столика с ключами. В углу валялось несколько кусочков засохшей грязи, отброшенных к плинтусу, — физические свидетельства занятий Декстера на прошедшей неделе, когда он заявил, что едет в Брюссель.

Ключи были по-прежнему у нее в руке, пальто она снять не успела. Кейт дождалась, пока прекратилось гудение лифта, и тоже вышла.

Она чувствовала всю унизительность своих действий, почти физически ощущала патологическую неправильность подобного поведения — слежки за собственным мужем с целью выяснить, где расположен его офис. За десять минут пешего перехода до бульвара Руаяль Декстер ни разу не оглянулся, не проверил, нет ли за ним хвоста. И не делал попыток от кого-то спрятаться, что-то скрыть.

Он быстро прошел через общественные помещения первого этажа невзрачного восьмиэтажного здания — голый бетон конца шестидесятых, немодное, уродливое, чисто функциональное сооружение. В открытых коридорах теснились разные заведения — химчистка, бутербродная, табачная лавочка, пресса, аптека, ресторанчик итальянской кухни. В Люксембурге повсюду торчали печи для выпечки пиццы, работающие на обычных дровах, да и по всей Европе тоже; точно так же обстояло дело со свежей моцареллой. Пицца обычно оказывалась очень вкусной.