— Если бы не было электричества для стула, полиция приколотила бы тебя к кресту.

Она поплевала на сигарету, заткнула ее за ухо и, подвинувшись, открыла мою ладошку. Я с ужасом смотрел, как она тычет длинным наманикюренным ногтем в пластырь:

— Вот сюда, смотри, они загнали бы тебе гвоздь, — нажимая все сильнее, говорила она.

Я пытался выдернуть руку, но оказался словно в капкане.

— А потом твои «мама с папой» забили бы второй гвоздь вот куда, — выпустив руку, она залезла под майку и ткнула мне в ребра. И еще покрутила ногтем. — И вот сюда, — скользнув выше, ноготь уперся в горло.

Я затрясся, когда она расстегнула воротник и нажала сильнее.

Кровь из Его ран мигом захлестнула все вокруг и, сорвав с места, затопила и унесла большой белый дом моих приемных родителей.

— Лучше я останусь с тобой, — прошептал я.

— Вообще-то полицейский участок рядом… они будут очень довольны.

Я судорожно всхлипнул:

— Я хочу остаться с тобой.

— Что-что? К кому ты обращаешься, сынок? — Она поскребла ногтем у меня под подбородком, точно металлическим жалом.

Когда я спросил Кэти, почему Бог позволил распять себя на кресте, она сказала, что Он любит меня и умер, чтобы искупить мои грехи.

— Не надо полисмена.

— Ты уже не хочешь назад, к приемным родителям?

Я робко покачал головой.

— Тогда научись вести себя как следует, дитятко… если не желаешь, чтобы я отвезла тебя обратно. — Она вздернула мой подбородок. — Мадам, понял? Ты должен обращаться ко мне «мадам», а также говорить «сэр», «спасибо», «пожалуйста»… Ведь ты грубил опекунам, и они быстро избавились от тебя. Будешь мне хамить — и отправимся прямиком в полицию, понял?

Стараясь не встречаться с ней взглядом, я смотрел на темные облака, громоздившиеся впереди.

— Мадам, — повторил я, совсем как девушка с кожей кофейного цвета, когда разговаривала с мамой.

— «Да, мадам, пожалуйста, позвольте мне остаться с вами, спасибо». Ты ведь это хотел сказать?

Мое горло сковал паралич, я уставился, вытянув шею, точно змея, заглотившая крысу.

— Мадам… — просипел я надтреснутым голосом. — Спасибо, пожалуйста, не надо полицию…

Она убрала ноготь, и моя голова безвольно качнулась, лишенная опоры.

— Так знай, заканючишь про своих опекунов — и мы сразу едем в участок, понял?

Я кивнул, бессмысленно глядя на деревья, начинающие склоняться и трепетать на ветру.

Ее рука быстро взлетела и хлопнула меня по макушке, метнув обратно в сиденье.

— Были бы у меня время и силы, ты бы уже давно научился вежливости и обходительности.

Я не понял ее, так что просто кивнул в ответ, поджав трясущиеся губы: из носу у меня потекла соленая струйка.

Ее кулак вонзился мне в плечо.

— Будешь отвечать, когда тебе говорят! — властно произнесла она.

Вжатый в сиденье, я чувствовал овладевающий мной страх. Я поднял рев на весь салон.

— Не сметь! — Она вцепилась мне в волосы. — Я по гроб жизни сыта твоими слезами. Будешь отвечать, когда тебе говорят! — В глазах ее сверкала голубая эмаль.

Я замер, чувствуя в животе знакомую дрожь. И опять захлюпал носом.

— Еще раз пикнешь — убью. Или отвезу обратно. — Она методично дергала меня за волосы. — И тогда посмотрим, что с тобой будет. Пусть они вызовут полисменов, которые приколотят тебя как миленького гвоздями к кресту, а потом поджарят пятки над костром — а все вокруг будут потешаться и плевать в тебя, понял?

Сзади протрубил сигнал: она выпустила мои волосы и свернула к обочине. Мимо проехал, презрительно гудя, какой-то автомобиль.

Выругавшись, она выдернула сигарету из-за уха.

Зажигалка щелкнула в полной тишине.

Сколько раз я домогался слезами желаемого, сколько пытался ими привлечь внимание к своим ссадинам, синякам — и когда меня пытались утешить, все равно ревел — чтобы они знали, как мне больно, и что они сами в этом виноваты.

Но сейчас никто не прибежит, никто не утешит, а если они и появятся — теперь я это понял точно — вдруг до меня дошло, то просто перейдут на другую сторону дороги, как в тот раз, и будут смотреть оттуда, как меня забирают и увозят, на пытки и казнь. И все звезды, и все карты, заработанные «хорошим мальчиком», теперь сорваны и выброшены на ветер.

У меня снова хлынули слезы, тут же с опаской остановившись где-то в горле.

— Так мы не едем к ним? — Она пыхнула несколько раз сигаретой, не выпуская ее изо рта.

Я стал кивать, но остановил себя.

— Да, пожалуйста, мадам. Спасибо, благодарю вас.

— Очень хорошо! — Она похлопала меня по затылку. — Теперь мы сделаем из тебя образцового мальчика… сделаем с тобой такое, чего ни одна полиция бы не смогла до сих пор.

Она закрутила рукоятку подъемника, закрыв окно. Несколько тяжелых капель дождя ударили в стекло. Автомобиль наполнился табачным дымом, и она потрепала меня по колену.