Чем же объясняется такая амнезия? Скорее всего, определенную роль здесь сыграл ложный стыд из-за конфликта с власть имущими, укорененный в сознании Ельциных советским воспитанием и пропагандой [103] . Кроме того, нельзя забывать и о чувстве меры — душевном барометре скорби. Хотя Клавдия Васильевна посвятила журналиста Горюна в обстоятельства горестной смерти своего свекра, для нее было немыслимо говорить в том же тоне о своих родителях, которые вышли из чистилища живыми. Еще одно явление, симптоматичное для того времени, — это заговор молчания внутри родительской семьи Ельцина. Племянник Николая и Клавдии, приехавший из Бутки и проживший с ними два года в конце 1950-х годов, ни разу не слышал, чтобы кто-то говорил об аресте Николая, и в беседе со мной в 2005 году в Бутке он клялся, что вся эта история — сплошной вымысел [104] . О заключении отца Ельцин пишет в «Записках»: «Отец никогда об этом не говорил со мной. Он вычеркнул из своей памяти этот кусок жизни, как будто его не было. Разговор на эту тему у нас в семье был запрещен». Когда я спросил его об этом, он повторил все почти дословно [105] . В автобиографии, написанной Николаем в Березниках, не упоминается об ОГПУ и Дмитлаге [106] . Клавдия Ельцина была более разговорчивой и эмоциональной. Побеседовав с ней, Горюн пришел к выводу о том, что она «чувствовала себя пострадавшей безвинно» и она «не могла не рассказать детям… о трагических событиях тридцатых годов» [107] . В 2002 году я спросил у Ельцина, не относилась ли его мать к воспоминаниям о бедах семьи более непримиримо, чем отец. Тот кивнул, но в детали вдаваться не захотел. Тем не менее он дал понять, что ему было известно о несчастьях Ельциных и Старыгиных: «Я раскулачивания не одобрял про себя, не поддержал. Мне было обидно за деда [Старыгина], которого я любил, за отца, за маму» [108] . Но переживать и говорить об источнике боли — это совершенно разные вещи.

Мы можем поверить Ельцину на слово, когда он говорит, что до того момента, когда в 1990-х годах ему в руки попали следственные материалы ОГПУ на Николая Ельцина, многие подробности преследования его семьи были ему неведомы. В «Записках» он пишет, что если бы знал все это раньше, то понял бы «банальный ужас» сталинизма и его жизнь могла бы «повернуться по-другому» [109] . Это звучит несколько сомнительно, поскольку Ельцин знал о том, что творилось в полицейском государстве, и в общих чертах был осведомлен о том, что случилось с его родными. Иной политический поворот в Советском Союзе в 1930–1940-х годах был невозможен. На Урале, как и во всей России и СССР в целом, распространялись рассказы о преступлениях вредителей и шпионов. В 1937 году вся уральская партийная верхушка во главе с Иваном Кабаковым была репрессирована за принадлежность к «контрреволюционному центру правых и троцкистов». Чиновников, интеллигентов, инженеров и директоров заводов арестовывали тысячами. Агитпроп подталкивал граждан к анонимным доносам на родственников и знакомых. «Привлекали к ответственности и тех людей, которые допускали неосторожные высказывания о советской действительности, поддерживали отношения с друзьями или родными, осужденными как „враги народа“» [110] . В 1937 году и в первые девять месяцев 1938 года, когда Пермский регион еще входил в Свердловскую область, большинство приговоренных к казни политзаключенных для исполнения приговора привезли в областной центр. На расстрельном поле западнее Свердловска за 21 месяц было расстреляно около 7 тысяч мужчин и женщин, проживавших в этих местах (Пермь, Березники и др.), то есть в среднем по 11 человек в день. В 1990-х годах на этом поле был установлен мемориальный крест [111] .

Для тех, кто вырос в тени такого варварства (а Ельцин относится именно к этому поколению), внутренний запрет на воспоминания о терроре стал психологическим защитным механизмом и гарантией от негативных последствий болтовни на эти опасные темы. Проблема заключалась в том, что за годы и десятилетия этот механизм подавления питал сам себя. Чем позже были признаны страдания старшего поколения, тем сложнее было объяснить атмосферу безмолвия и тем дороже стало освобождение от лжи и продвижение вперед.

Закончив скитания, Николай и Клавдия Ельцины поселились в Березниках, как и трое братьев Николая. Борис прожил здесь с родителями до 1949 года, пока не отправился в Свердловск получать высшее образование.

Город Березники в то время был вторым по значению в Пермской области. Он находится на 59° 24' северной широты, в окружении густых еловых, пихтовых и, конечно, березовых лесов, которые и дали ему название. Морозов здесь не бывает всего 100–110 дней в году. В 1939 году в городе жило 65 тысяч человек, не считая заключенных, а в 1950 году — около 80 тысяч. Пермский край, с 1923 года входивший в состав области с административным центром в Свердловске, выделился в 1938 году в самостоятельную область, став последним регионом Урала, освободившимся из-под контроля Свердловска. С 1940 по 1957 год и сама область, и ее столица носили имя соратника Сталина Вячеслава Молотова.

Окружающий город лес отличается прозрачной, шелестящей красотой. В июне и июле здесь стоят белые ночи, столь же завораживающие, как в Санкт-Петербурге или Стокгольме, но Березники в ту пору, когда туда приехали Ельцины, могли бы соперничать с любым другим промышленным центром за право называться самым блеклым и скучным городом. Задолго до этого в путевых заметках 1890 года, рассказывающих о плавании по Каме из Перми, путешественник рисует картину созданного людьми неприглядного запустения: «Чем ближе к Усолью, тем вид берега становится все темнее и печальнее. Лесу уже давно не видать; поля лишены зелени… По обоим берегам… соляные амбары, соединенные черными, холодными галереями. Черные колоссальные варницы, рисующиеся на сером фоне неба, производят какое-то сумрачное, неприятное впечатление» [112] . К 30-м годам ХХ века здесь появились новые заводы, производящие соду, минеральные удобрения, красители и пестициды. Чтобы сократить людям дорогу до мест работы, жилой центр построили в 8 км от реки. Во время Великой Отечественной войны к химическим предприятиям добавились магниевый и титановый заводы. В Березниках селились эвакуированные, в здешние госпитали доставляли раненых солдат, несколько школ превратили в больницы, в шахтах и ущельях хранили оборудование эвакуированных заводов. Помимо изготовления пороха и взрывчатых веществ, Березники были одним из пяти городов СССР, где производили отравляющие вещества для химического оружия: иприт, люизит, синильную кислоту и адамсит — тысячи тонн этих веществ в канистрах поставлялись в армию и авиацию. Экологические последствия были чудовищными. Токсичные вещества без всякой очистки выбрасывались в воду, атмосферу и почву; городской пейзаж был повсеместно обезображен лужами ядовитых отходов; отработанные материалы и пепел складывали в огромные курганы высотой до 70 м, откуда их ветром разносило по всей округе; иногда дома и заводы тонули в карстовых пещерах и старых шахтах. Березники и сейчас считаются одним из самых загрязненных городов России. Индустриальный смог отравляет воздух. Водохранилище для жидких отходов, после войны построенное рядом с Камой, светится флюоресцирующим зеленоватым светом и не замерзает даже зимой. В Березниках отмечается очень высокий уровень детской заболеваемости, а заболевания крови у детей здесь встречаются в восемь раз чаще, чем в других городах страны [113] .

Недалеко от города, ставшего для Ельциных новой родиной, можно было видеть колючую проволоку, наблюдательные вышки и сторожевых собак ГУЛАГа. В 1943 году сюда доставили 11 тысяч военнопленных — немцев и солдат государств — союзников Германии. Новый лагерь для советских заключенных был построен в 1946 году, когда потребовалось расширить один химзавод, а затем, в 1950 году, когда на нем работало уже 4500 человек, построить еще один. За Камой, в Усолье, находился лагерь, где заключенные трудились на лесоповале. В 1940 году здесь было 24 900 заключенных, а в 1953-м — 3600. В 30 км выше по течению, в Соликамске, на месте первых солеварен Строгановых, находился маленький лагерь для строительства целлюлозно-бумажного предприятия (4300 заключенных в 1938 году), рядом — большой лагерь для лесоповала (32 700 заключенных в 1938 году). В 70 км к югу, в Кизеле, заключенные работали на лесозаготовках и строили плотины (количество заключенных возросло в 1946 году до 7700 человек, а в 1953-м — до 21 300) [114] . На фоне общего их числа количество вольной рабочей силы в Березниках выглядит совсем незначительным [115] .

Города СССР были социальной «кузницей», в которой государство выковывало нового советского человека и крестьяне должны были превращаться в пролетариев. Но из-за значительного притока крестьянства, устойчивости сельских нравов и систематической нехватки средств на городскую инфраструктуру в 1930–1940-х годах города сами постепенно «окрестьянивались» [116] . Когда Ельцины впервые ступили на березниковскую землю, в городе практически не было мостовых, не было канализации и общественного транспорта. В 1950 году появились асфальтированные улицы и канализация, однако по-прежнему не было автобусов и трамваев. Между тем Березники планировались ленинградскими архитекторами, стремившимися создать «социалистический город» и уделявшими внимание культуре и развлечениям. В центре города были построены кинотеатр «Авангард», театр, музей, несколько стадионов, парк и ботанический сад на проспекте Сталина (ныне проспект Ленина). На послевоенных жилых домах можно было видеть «элементы классических ордеров, огромные оконные проемы, напоминавшие римские триумфальные арки», и «башенки-обелиски в память о принесенных жертвах» в крестовом походе против фашизма [117] .

Николай Игнатьевич воспользовался ситуацией, в которой оказался. Во время и после войны он из простого плотника дорос до мастера, прораба, диспетчера, планировщика и руководителя нескольких технических бюро в «Севуралтяжстрое». Клавдия Васильевна в военное время по двенадцать часов в день работала портнихой. После 1945 года она стала домохозяйкой, работавшей исключительно дома, что было большой редкостью для жительницы советского города. Она воспитывала двух сыновей и дочь Валентину, родившуюся в июле 1944 года, занималась шитьем, чтобы увеличить доход семьи, заботилась о стареющих родителях, которые после возвращения из ссылки больше не работали.