Как практически для любого лидера, для Ельцина важнее всего был сценарий стремления к успеху. Ричард Никсон, встречавшийся с ним в 1991, 1992 и 1993 годах, видел в нем «неиссякающую внутреннюю энергию, толкающую его к вершине». Этим он напоминал самого Никсона, который сумел из низов подняться почти до высшей точки власти в США, потом рухнул и снова начал карабкаться на политический Эверест [1082] . Если в старые добрые времена главным мотивом Ельцина было сильное желание стать «первым», то теперь ему хотелось первым остаться, и это была задача не менее сложная, потому что в той среде, где он находился, приходилось трудиться изо всех сил только для того, чтобы оставаться на одном месте. Построить лучшую жизнь для всей России, как он потом скажет в своей прощальной речи, оказалось «мучительно тяжело» и «слишком сложно», и осознание этого факта не покидало его ни на минуту. Ельцин всегда был суров к самому себе. Как сказала в интервью с автором дочь президента Татьяна: «Даже когда он выступил удачно и я ему сказала — „Папа, это было блестяще“, или он хорошо выполнил какую-то сделку, он говорил: „Нет, все равно мог бы сделать лучше“. Это его натура. Всегда, даже когда что-то получилось хорошо, он был не удовлетворен в какой-то части» [1083] . Теперь, во власти, такое случалось все чаще, и неудовлетворенность становилась все более всеохватывающей. В одном из нескольких телевизионных интервью с президентом в 1993 году кинорежиссер Эльдар Рязанов спросил, удовлетворен ли Ельцин своей работой. Угрюмый ответ Ельцина предвосхитил его прощальное слово 1999 года: «Удовлетворение на работе бывает редко… удовлетворение на работе — это процентов от 5 до 10, а 90 процентов — неудовлетворение работой. Постоянное неудовлетворение работой, вот что страшно» [1084] .

В штормовом море, которое представляла собой жизнь Бориса Ельцина в годы его президентства, был тихий островок — его дом и семья. Всегда, за исключением периода учебы в УПИ и первого года работы инженером, он черпал силы в традиционном семейном укладе — в своей «вполне патриархальной уральской семье», организованной вокруг «некой условной высшей инстанции — деда» [1085] . Елена Окулова с мужем и детьми (сын Иван родился в конце 1990-х годов) получила квартиру в центре города, а потом в Крылатском, этажом ниже квартиры старших Ельциных. Вторая дочь Ельцина, Татьяна, жила с семьей в доме Бориса и Наины, деля свое время между Москвой и «Барвихой-4». В 1994 году из военного института она перешла на работу в банк «Заря Урала», небольшую фирму, базировавшуюся в Перми, а вскоре после этого ушла в декретный отпуск. Второй сын Татьяны, Глеб, родился в августе 1994 года (ее старший сын Борис с 1996 по 1998 год учился в английской школе, в Винчестере). У Дьяченко и Окуловых были собственные дачи. Те, кто бывал в доме Ельциных, часто поражались обилию женщин, детей, велосипедов и игрушек.

Хотя Бориса Николаевича можно было назвать патриархом, единство семьи хранила его добрая, мягкая и бесконечно терпеливая жена. Оставив работу, Наина Иосифовна целиком посвятила себя требовательному супругу. Она, по воспоминаниям ее помощницы Натальи Константиновой, «несла своего мужа, как хрустальную вазу», оберегая его от всех проблем и неприятностей [1086] . Наина преодолела свою клаустрофобию и неприязнь к автомобилям и самолетам, от которых страдала в Свердловске. В 1993 году, прожив в столице уже восемь лет, она говорила, что до сих пор не чувствует себя здесь «дома», и часами разговаривала по телефону с друзьями и родственниками из Екатеринбурга и Оренбурга. «Жизнь здесь нас не обласкала, — заявила она Рязанову. — И столько грязи, сколько здесь на нас вылили, я за свою жизнь даже вот такой йоты не получала» [1087] . Овдовевшая мать Наины, Мария Гирина, жила в Екатеринбурге; в 1994 году она скончалась и была похоронена на Широкореченском кладбище рядом с отцом Ельцина. В 1990-х годах Наина Иосифовна постоянно посещала церковь и повесила несколько икон на стенах дома в «Барвихе-4». Не афишируя свою деятельность, она занималась благотворительностью, спонсировала родильные дома, детские больницы и детские дома, помогала продуктами и лекарствами пожилым советским актрисам, переживавшим тяжелые времена. Борис Николаевич не обсуждал с женой политические вопросы, но личные последствия принятых решений они обсуждали часто, и она принимала участие в выборе служащих, которых она видела постоянно (водители, повара, фотографы). «Без нее я никогда бы не выдержал стольких политических бурь. Не выстоял. Ни тогда, в 87-м, ни в 91-м, ни позже» — признание Ельцина звучало несколько приторно, но было вполне честным [1088] .

В семье Ельциных, Константинова отмечает, «вообще спокойно относятся к вещам» [1089] . Было бы глупо заявлять, что Ельцин был против хороших жизненных условий, но в политику посткоммунистического периода он пришел и остался в ней вовсе не из соображений личной выгоды. Если бы он жаждал только обогащения, он мог бы подать в отставку и сполна использовать новые возможности для обретения материальных благ, принесенные рыночной экономикой. Ему по-прежнему нравилась простая русская еда. Во время официального визита в Париж в феврале 1992 года министр иностранных дел Андрей Козырев пригласил его на ужин в один из фешенебельных ресторанов, где можно было попробовать самые изысканные и модные блюда. Ельцин не составил Козыреву компанию; вместо трехзвездочного ресторана он остался в посольстве и попросил повара приготовить ему котлеты с картошкой [1090] .

Каждую пятницу президент Ельцин отдавал жене конверт со своей зарплатой — точно так же, как делал это в Свердловске, а она возвращала ему определенную сумму на расходы. Ельцин не понимал уровня цен, не различал банкноты после деноминации, у него не было кредитных карточек. Его приходилось учить обращаться с банковскими карточками в банкомате, которые в то время появились в Москве [1091] . Его зарплата при пересчете на доллары составляла от пятисот до тысячи долларов в месяц в зависимости от курса обмена. Несколько сотен тысяч долларов он получил от издания своих книг за рубежом. Особой популярностью пользовался второй том, «Записки президента», опубликованный на русском и иностранных языках в 1994 году. В «Президентском марафоне» Ельцин пишет, что после его отставки у семьи был автомобиль BMW 7-й серии 1995 года выпуска, мебель, личное имущество (охотничьи ружья, теннисные ракетки, украшения жены и дочерей, электроника); ни акций, ни векселей, ни счетов в иностранных банках у него не было [1092] .

Если Ельцину и довелось открыть золотую жилу, то это была недвижимость. Президентская резиденция «Барвиха-4» (и «Горки-9», где семья жила во время второго президентского срока Бориса Николаевича) была подконтрольна тому ведомству, которое сегодня называется Федеральной службой охраны. Дом никогда не считался личной собственностью Ельцина, он не мог продать его или завещать наследникам. В «Президентском марафоне» Ельцин написал: «Владею (совместно с женой) недвижимым имуществом», под которым подразумевалась квартира в Крылатском и дача площадью 452 квадратных метра, расположенная на участке размером в четыре гектара, недалеко от «Барвихи-4» [1093] . В данном контексте «владею» означало «имею в распоряжении», «занимаю». Ни квартира, ни дача Ельцина в «Горках-10» не принадлежали Борису и Наине. Они числились на балансе Управления делами Президента РФ. По российскому закону, принятому в 1991 году, Ельцины могли приватизировать квартиру в Крылатском, заполнив ряд документов, но, в отличие от некоторых соседей, не сделали этого. Дачу в «Горках-10» в 1995–1996 годах строили солдаты из службы охраны — нужно было обеспечить должный уровень безопасности. Ельцин оплачивал строительные материалы из доходов, полученных за книги, и, поскольку он не осознавал уровня цен, стоимость проекта повергла его в такой ужас, что он подумывал отказаться от него. Только в 2006–2007 годах, воспользовавшись законом о дачах, принятым уже в путинские времена, Ельцин приватизировал дачу в «Горках-10». Это владение, которое, вероятно, оценили бы в несколько миллионов долларов, представляет собой главное материальное приобретение Ельцина — не самое значимое, полученное им лишь незадолго до смерти и оформленное юридически [1094] .

За исключением приобретенной тяги к алкоголю, Ельцин, став президентом, сохранил вкусы и манеру поведения своих жестоковыйных уральских предков. Он не курил и не терпел, когда курят рядом с ним. Во время визита в Германию он сидел за ужином рядом с женой Гельмута Коля, Ханнелорой. Заметив, что она закурила, он взял сигарету из ее пальцев и затушил в пепельнице [1095] . В отличие от Горбачева, который ругался как сапожник, Ельцин никогда не матерился и запрещал выражаться матом другим. Он усомнился в разумности выбора Александра Руцкого на пост вице-президента, когда в 1991 году на банкете в честь победы на выборах услышал, как сам Руцкой и его жена Людмила используют нецензурные выражения [1096] . У Ельцина не бывало вспышек ярости, он почти никогда не повышал голос. В отличие от Горбачева он ко всем обращался по имени и отчеству и всегда на «вы». Это касалось даже его приятеля Коржакова, которого он на людях всегда величал Александром Васильевичем и только в личном общении называл Александром и совсем редко — Сашей [1097] . Ельцин по-прежнему требовал, чтобы его ботинки были начищены до блеска, и во время пауз в разговоре разглядывал их, чтобы убедиться в их идеальности. Гардероб его слегка обновился: отечественную одежду и обувь он сменил на более элегантные иностранные костюмы и туфли, а на формальные кремлевские приемы являлся в смокинге и при черном галстуке (эта традиция возобновилась впервые с ленинских времен) [1098] .

Анализируя качества, составлявшие самую суть личности Ельцина, мы должны вернуться к тем противоречиям, о которых говорили в начале этой книги. Многие современники считали, что в Ельцине сочетается несочетаемое: он был одновременно слишком откровенным и слишком недоверчивым, слишком дерзким и слишком осторожным. У него часто и круто менялось настроение. Иногда он был полон энергии и сил, а порой — молчалив и замкнут. Все это объяснялось и переменчивостью обстановки, и особенностями характера самого Ельцина.