Об этом Никсон говорил на встрече с президентом Бушем и в своих интервью, а также не раз писал в статьях.

Во время июньского визита Ельцина в Вашингтон американцы получили возможность оценить его способность сразу переходить к главному. На одном ужине он начал произносить подготовленную речь, но через две минуты передал текст переводчику, чтобы тот прочел ее по-английски. «Это вдвое сократило время выступления, и, когда оно кончилось, присутствующие устроили ему восторженную овацию стоя» [711] . Штатные аналитики американской разведки с этого момента начали относиться к Ельцину с уважением. В секретном отчете, распространенном среди государственных учреждений 1 июня советским отделом Центрального разведывательного управления, утверждалось, что правительство и пресса уделяют слишком много внимания выходкам Ельцина, его сильному желанию власти, отношениям с Горбачевым и тактике — «его сказочная персона и выдающаяся политическая одиссея к этому располагают». Но подобная картина является далеко не полной, и настало время признать это. «В противовес стереотипу, у Ельцина есть цели, которые он настойчиво преследует, и стратегия их достижения. Это очень важно не только потому, что цели определяют его действия, но еще и потому, что они в общих чертах отражают российскую демократическую альтернативу имперскому авторитаризму традиционалистов». Особое впечатление на аналитиков ЦРУ произвела способность Ельцина поддерживать движение к переменам в советском обществе и его «тонкое восприятие взаимозависимости целей» [712] .

Свое положение в парламенте Ельцин рассматривал как ступеньку к российскому президентству. Большинство его соратников были более заинтересованы в законодательной деятельности и принимали менее активное участие в политике в отношении советского Центра. Даже Владимир Исаков, председатель Совета Республики (одной из двух палат российского Верховного Совета), профессор юриспруденции из Свердловска, политический центрист, был обеспокоен склонностью Ельцина действовать в одиночку. Ельцин выслушивал советы, в принципе соглашался, а потом поступал так, «словно разговора никогда не было» [713] . В феврале — марте 1991 года взаимная вежливость в группе исчезла, и бурные сессии Верховного Совета и съезда сопровождались проельцинскими уличными демонстрациями, в которых принимало участие до 300 тысяч человек. К местам демонстраций стягивались солдаты и милиция. Спасение Ельцина заключалось в том, чтобы заставить законодателей вынести вопрос об учреждении поста президента на всесоюзный референдум, который 17 марта должен был определить будущее СССР. 70 % российских участников высказались за сохранение союза, и 71 % поддержал идею прямых выборов Президента России. Пройдя по самой грани, Ельцин убедил парламент назначить выборы на 12 июня, годовщину принятия декларации о суверенитете, еще до того, как были согласованы президентские полномочия, что предстояло сделать 24 мая, всего за три недели до выборов. Фракция «Коммунисты за демократию», возглавляемая усатым героем афганской войны, летчиком-полковником Александром Руцким, обеспечила необходимое количество голосов.

По предложению Людмилы Пихоя, Ельцин выдвинул Руцкого на должность вице-президента, а два члена «Демократической России» и МДГ, Гавриил Попов и Анатолий Собчак, параллельно вели борьбу за новоучрежденные посты мэров Москвы и Ленинграда. Руководство предвыборной кампанией Ельцина было поручено Геннадию Бурбулису, представительному преподавателю диалектического материализма из Свердловска (родился он в Первоуральске), вошедшему в окружение Ельцина в 1990 году и надеявшемуся стать вице-президентом. 13 мая в эфире впервые появились программы Российского телевидения — одна из первых ласточек завоеванного суверенитета.

Из пяти кандидатов, боровшихся с Ельциным во время его третьих протестных выборов за два года, серьезным соперником был только бывший советский премьер Николай Рыжков, которого выдвинули российские коммунисты. У бровастого лидера новой Компартии РСФСР, Ивана Полозкова, не было ни малейших шансов, и в августе он ушел в отставку. Ельцин уклонился от дебатов с участием всех кандидатов и дважды уезжал из Москвы, формально по парламентским делам, тем самым заявляя о себе как о государственном деятеле, которого не волнует предвыборная возня. Если верить Владимиру Жириновскому, болтливому русскому националисту, занявшему третье место, то помощники Горбачева, работавшие через КГБ, предложили ему посетить те же города, где побывал Ельцин, и выделили 3 млн рублей (около 2 млн долларов) его кандидату в вице-президенты, Андрею Завидии, чтобы обеспечить сотрудничество Жириновского. Но Завидия, как утверждает Жириновский, не стал вовлекать его в эту игру и присвоил 90 % денег, а тот плана своей поездки не изменил [714] .

Как и в 1989 и 1990 годах, на Ельцина работала целая армия демократов-любителей. Отчасти координируемые группой, сосредоточенной вокруг Ельцина, и «Демократической Россией», они печатали и фотокопировали материалы, распространяли их на станциях московского метро и даже ходили по домам. Пожилые учителя ездили на электричках по Московской области и разбрасывали листовки в поддержку Ельцина из окон. Председатель профсоюза пилотов «Аэрофлота» Анатолий Кочур убедил экипажи перевозить ельцинские материалы в грузовых отсеках и передавать активистам на местах. Основной лозунг кампании звучал так: «Народного депутата в народные президенты!» Более всего сторонников Ельцина беспокоила возможность того, что он не наберет большинство голосов в первом же туре, а во втором проиграет кандидату, выбранному по принципу «кто угодно, лишь бы не Ельцин».

Ельцинская кампания была направлена против Горбачева и КПСС, а не против Рыжкова или Жириновского. В обличительном интервью, показанном по центральному телевидению, Ельцин привел в пример успокаивающие выступления Горбачева за последние недели, назвав их доказательством того, что коммунизм, который сделал из советских граждан подопытных морских свинок в своем нелепом эксперименте, доживает последние дни:

Как показывали опросы общественного мнения, в конце мая уровень поддержки Ельцина снизился, потом снова вырос. Свой небольшой рекламный бюджет Ельцин приберег для последнего этапа. В день голосования 12 июня его электоральная махина получила 45 552 041 голос, то есть 59 % действительных бюллетеней. Рыжков набрал 18 % голосов, а Жириновский — 8 %. Больше всего голосов Ельцину принесли Урал, Москва, Ленинград (который уже собирались переименовать в Санкт-Петербург), Поволжье и урбанизированные части Центральной России и Сибири. Наихудшие результаты показал «красный пояс» — коммунистически настроенные регионы, расположенные южнее Москвы [716] . Как и предсказывал Анатолий Лукьянов, Ельцин подтвердил свою власть, не побоявшись спросить у народа, и его поведение резко отличалось от поведения Горбачева в 1990 году, который испугался такого испытания и предпочел быть избранным Съездом народных депутатов. Один поклонник Ельцина сказал Горбачеву, что тот слишком робок, чтобы пытаться получить мандат доверия от общества. Ельцин рискнул и может считать себя избранным «не закулисным путем, за спиной народа, а… от народа». Если советские руководители продолжат свои нападки на Ельцина, их действия снова бумерангом ударят по ним самим: «Действия обанкротившейся верхушки против Ельцина всегда давали противоположные результаты. Они вызывали гневное возмущение народа, повышали его авторитет» [717] .

Торжественная инаугурация в Кремлевском дворце съездов состоялась 10 июля. В первом ряду по указанию Ельцина посадили православного священника, раввина и муллу, чтобы показать телезрителям, что в его России приветствуются широкие взгляды. В начале церемонии выступили Патриарх Московский и всея Руси Алексий II и народный депутат РСФСР, ленинградский актер Олег Басилашвили. Затем Ельцин, положив левую руку на текст российской конституции, а правую прижав к сердцу, принес присягу на пятилетний президентский срок. Задача президента, сказал он, в том, чтобы ввести Россию в мировое сообщество как «процветающее, демократическое, миролюбивое, правовое и суверенное государство». В то же время Ельцин попытался слегка снизить ожидания граждан: «Президент не Бог, не новый монарх, не всемогущий чудотворец, он — гражданин» [718] .