Внимание! Господин Кардосо держит секретаршу. Впечатляет? Учтите, меньше двухсот платить ей он никак не может. Скорее, даже больше платит, но будем милостивы, согласимся на двести. А теперь внимание еще раз: Кардосо снимает (!) двухкомнатный офис с туалетом, кухонькой и сигнализацией. Ему, конечно, повезло. Его офис обходится ему всего в сотню. Что осталось? Правильно, триста долларов. Триста! Вдумайтесь, дорогой читатель, в это число. Кто из нас идиот — мы с вами или господин Кардосо? Имея в валовом выражении девятьсот, он в остатке получает жалкие триста. Да московский мойщик окон не позавидует этому Кардосо!

Несмотря на свое блестящее образование, о чем ярко свидетельствуют разнообразные дипломы на стене над столом, этот адвокат не умеет даже скрыть свои доходы, хотя бы часть. И к тому же он настолько безнадежный сноб, что не удержался от аренды отдельного офиса, расположенного в чисто адвокатском доме, то есть где адвокаты и слева, и справа, и сверху, и снизу. И все как один — родные братья сеньора Кардосо, все нищета нищетой, но с безграничным гонором, апломбированная интеллигенция.

Однако в этой каше я разобрался несколько позднее, а пока я просто сижу в «приемной» (четыре квадратных метра, отделенных от остальной комнаты фанерной перегородкой). И пока я сижу, и пока мне строит глазки подозрительно юная секретарша (мы не будем лезть в чужое грязное белье, думается, оно уж слишком грязное), в это время дон Кардосо громко и театрально говорит что-то в трубку отключенного радиотелефона. Стучат выдвигаемые ящики стола, шуршат бумаги, дон абокадо спорит с несуществующим оппонентом — прокручивается хорошо отработанная имитация крайней занятости. Театр двух актеров, а зритель — ваш покорный слуга. К счастью, пьеса одноактная — всего через пять или семь минут темный бархатный занавес падает и касается подмостков. Иначе говоря, дон Кардосо освободился и позволяет мне приблизиться.

Не буду описывать мою с ним беседу. Скажу только, что Кардосо запросил цену, которая меня вполне устраивала, и я совсем не торговался. Но абокадо обнаглел и стал звонить в какие-то занюханные банки, пока не нашел такой, где обменный курс был наименьшим из всех возможных. Торжественно, с плохо скрываемым злорадством объявив мне сумму, он явно был уверен в проявлении злобы и мелочности с моей стороны, но я снова не принял вызов и торговаться не стал. На этой сделке абокадо Кардосо выиграл аж (!) два доллара. Он был счастлив. Я просто любовался им: такой пример скаредности мне никогда еще не приходилось видеть.

Сто сорок восемь долларов в месяц. На том и порешили. Я достал деньги, отсчитал. Но не тут-то было. Дон Кардосо — не торгаш какой-то, он адвокат, а это звучит гордо! Он вызвал секретаршу. Привыкшая к выходкам босса, но еще не научившаяся всем его гнусностям девочка выбежала из-за перегородки. В ее беленькие ладошки адвокат вложил стопку разношерстного бюрократического папируса, который весь подлежал перепечатыванию, регистрации и оформлению.

Мелкий торговец играл роль адвоката и никак не мог выйти из образа. Вместо того чтобы подписать простейший договор об аренде, я был вынужден ознакомиться с дюжиной двуязычных документов. Впрочем, подписал-то я все равно только один из них, то есть именно договор. Ничего другого я, конечно, подписывать и не стал бы.

Ух, как хорошо, как свежо и чисто на улице!

Как только ключи от моего будущего фотопавильона (который мы дома высокостильно называли студией) зазвенели у меня в кармане, я почувствовал облегчение и расслабление. Собственно, это был последний прыжок в длинном забеге, теперь можно всего лишь работать и работать. Нет ничего приятнее, чем работа, которую ты создал сам. Я знаком с этой истиной не понаслышке, и потому предстоящие труды по созданию студии никак не пугают меня. Все в наших руках — вот девиз наступившей недели.

Мы — русские люди. Всякое новое дело мы начинаем с обращения ко Всевышнему, ибо все в его воле. И конечно, с обмывания. Русский человек не слишком суеверен, по крайней мере, намного меньше, чем латиноамериканцы, но все же он твердо знает: даже самое обещающее дело будет безнадежно загублено стихиями и обстоятельствами, если его вовремя не обмыть.

Причем коньяки и виски не в счет. Только водка, желательно русская. Таковая без труда обнаруживается на всеобъемлющих стеллажах «Супермакси». Правда, дороговато, около восьми долларов. Тогда как «финка» в основном по шесть и ниже. Но ради случая мы не скупимся. По моей идее мы устраиваем русский ужин: пельмени, вареная курица, соленые помидоры, горчица, колбаска типа «докторская» и, естественно, шпроты атлантические. Ничего экзотического. И кристалловского завода белая идет под вышеперечисленные яства удивительно мягко.

А наутро с совершенно свежей головой (вот что значит настоящий «Кристалл», а не армавирский) я вдруг решаю взобраться-таки на Пичинчу, которая дразнит меня своими заманчивыми изгибами каждый раз, когда я нечаянно гляжу в окно. Наша высота над уровнем моря две восемьсот (даже выше — мы живем на холме). Пичинча — еще почти тысяча. Итого — четыре километра. Чтобы оказаться на высоте четырех километров, нужно пройти каких-то несколько сот метров.

— Пойдем? — спрашиваю Валентину.

— Ты что, спятил? — логично отвечает она вопросом на вопрос. Однако ответ слишком ясный, чтобы на него реагировать.

Иду к Маше.

— Пойдем? — спрашиваю Машу.

— Пойдем! — кричит она мне в ухо.

Как хорошо, что хоть одна душа в доме разделяет мои романтические настроения. Валентину решено оставить дома без всякой работы и поручений. Тем более что у нее то ли мигрень, то ли просто полениться захотелось. А мы с Машей быстренько собираемся, по-охотничьи. Берем самое необходимое: два ножа, один большой и раскладной, а другой — пиратский какой-то, дикого вида, но продается свободно; спички, пару коробок (одну из них я заворачиваю в полиэтиленовый пакетик), лезвие и кусок мягкого провода (это на случай встречи со змеей, работает безотказно, если, конечно, не растеряешься), фонарик (если задержимся допоздна) и сто тысяч сукров. Все, экипировка закончена.