Нас бросало из стороны в сторону, раскачивало, но мы летели к нашей цели — зданиям лаборатории, где мы попытаемся спасти живого человека, погибшего из-за моей глупости.

Время плакать и соболезновать еще не наступило.

ФИДЕЛЬ:

В мозгу у мена стучал чугунный метроном — время, время, мы теряем время! — но я сосредоточился на пилотировании, все потом, и разбор полетов, и жалость к себе, старому мудаку и хреновому командиру. Поначалу получалось плохо — машина не желала лететь ровно, а движения ручками управления и педалями только усиливало раскачку. Однако в какой-то момент, когда, казалось, мы неминуемо перевернемся или врежемся в землю, я бросил все это дело на самотек, и, о чудо, вертолет тут же выровнялся и полетел строго по прямой. Боясь выдохнуть, я подождал пока мы не долетели до здания реактора, а затем нежным поглаживанием ручки управления винтом и микронным нажатием на педаль попросил летательный аппарат повернуть к той площади, где Офелия отправила очередную партию гастов к их несуществующему богу.

— Так, убрать газ, — бормотал я себе под нос. — Правую ручку немного на себя. Уменьшить шаг винта. Опускаемся! Потихоньку, потихоньку.

Удар о землю получился жестким, машина подпрыгнула на полметра, но я тут же полностью убрал газ, и мы рухнули на землю уже окончательно.

Я выпрыгнул из кабины, Утенок подал мне мою убитую девочку, и мы побежали к зданию реактора.

— Ты знаешь, где там это оборудование? — спросил я на бегу. — Для консервации или заморозки.

— Да, посмотрел план, пока мы летели.

— Хорошо, надеюсь оно работает.

Мы подбежали к стеклянным дверям. Они были заперты. Я кивнул на двери Утенку и отвернулся. Раздались пистолетные выстрелы и звон разбитого стекла.

Как только мы вошли, дорогу нам перегородили два охранника из числа местных гастов. Два гаста — два выстрела. Мы даже не замедлили ход. Утенок бросил мне:

— Прямо коридору до конца, потом налево и еще раз налево. Третья дверь справа, — и побежал со всех ног вперед, скрывшись за поворотом. Вскоре раздались выстрелы.

Когда я с Ведьмочкой на руках нашел эту дверь, замок был прострелен, а дверь распахнута.

— Так, Фидель, клади ее вон на тот ложемент и снимай с нее все.

У меня почему-то тряслись руки, когда я раздевал бедную девочку, однако я старался не давай воли своим эмоциям. Утенок включал какие-то рубильники, нажимал кнопки на пульте управления, мне оставалось только верить, что он знает, что надо делать.

Наконец, я справился со своим заданием, и неожиданно худенькая и бледная девушка — ее зовут Ксения — лежала на своем ложе. В ее груди было три пулевых отверстия, но крови вытекло не так уж много. Наверно, это хорошо, если в подобной ситуации вообще есть что-нибудь хорошее.

Утенок нажал какую-то кнопку, и тело Ксении поехало под жужжанье сервоприводов в какой-то непонятный для меня агрегат, а потом опустилось в синюю жидкость. Она лежала за стеклянной стеной в кубе из толстых стеклянных стекол, а ее коротко стриженные волосы развевались под воздействием невидимых токов синей жидкости. Моя девочка лежала полностью погруженная в высокотехнологическую жидкую бирюзу с открытыми глазами, я верю, что ей снятся цветные сны, в которых она счастлива.

— Надеюсь, мы успели, — сказал Утенок.

— Надеюсь, — ответил я.

По моим небритым щекам текли слезы.

Утопающий в неприметной роскоши кабинет учреждения, не имеющего даже названия, на время превратился в некое подобие хирургической палаты. Главный в этом здании, и не только, опутанный проводами и трубками, лежал на каталке. Его референт склонился над ним с блокнотом и карандашом в руках, силясь разобрать в хрипе и сипении больного ценные указания:

— «Немодные»? Вы хотите сказать, что это немодные устройства? — он показал на агрегаты, обеспечивающие жизнедеятельность пациента. — Нет? А, немедленно! Понятно. А что — немедленно? «Операция», да. Но операция уже проведена, сэр. Другая операция? Если вы говорите о пластике, хирург уверяет, что швы практически не будут видны…

Главный закатывает глаза, всем своим видом давая понять, что тупость его подчиненного переходит все границы. Насколько ему вообще удается что-либо показать сквозь переплетенье трубок, налепленный тут и там пластырь и воткнутые в него иголки.

Референт деликатно откашливается и, наконец, предлагает:

— Сэр, а вы не могли бы продиктовать по буквам? Итак, первые слова «немедленно» и «операция», да? То есть, вы, наверное, хотели сказать «немедленно начать операцию», я вас правильно понял? О’кей. Теперь неплохо бы узнать название операции, не правда ли, сэр? И, я боюсь, с этим у нас будут определенные проблемы. Итак, я перечисляю буквы по алфавиту, а когда дохожу до нужной, вы зажмуриваете глаза.

Через полчаса референт смотрит в блокнот и говорит, стараясь произносить слова громко и отчетливо:

— У нас получилось вот что, сэр. «Немедленно начать операцию «принуждение к толерантности»». Все правильно?

Главный не отвечает. Его глаза закрыты, дыхание ровное, он спит.

Тимофей Иванович, майор госбезопасности, вышел из здания кремлевской больницы и решил немного прогуляться пешком. Погода стояла по-летнему теплая, светило солнце, а люди, которых он встречал на своем пути, выглядели расслабленными и дружелюбными, что не мешало ему осознавать все то коварство, подлость и лицемерие, что составляли неотъемлемую черту человеческой природы.