– Так все буржуи говорят: «мерси» и «пардон», – согласился Маремуха.

А я шел опять молча, терпеливо выслушивая, как ребята прокатываются по моему адресу…

Далеко в море колыхались, огибая волнорез, белые топовые огни уходящего парохода «Феликс Дзержинский». Если бы я знал в ту ночь, кого он повез на своем борту в Ялту в кромешной тьме Азовского моря!.. Если бы я знал, то примчался бы заранее в порт и не стал тратить времени на пустые разговоры.

По мере того как я втягивался в заводскую жизнь, слово «подладитесь» страшило меня все меньше. Дни пролетали быстро, и всякий новый день приносил новости.

Сегодня, за несколько минут до обеденного перерыва, к моей машинке подошел Головацкий. Странно было видеть его среди пыли и шума литейной в хорошо сшитом костюме да еще при галстуке. На месте секретаря заводского комсомола я бы постеснялся показываться в цехе в подобном наряде. Люди работают физически, а он прогуливается таким чистехой! Но Головацкий вел себя как ни в чем не бывало, поздоровался за руку с Науменко, а Луке с Гладышевым поклонился.

– Своего подшефного проведать зашел, Толя? – спросил Лука.

– Как он – прижился у вас? Не теряется? – вопросом на вопрос ответил Головацкий и посмотрел на меня внимательными серыми глазами.

– Торопыга. Скоро дядю Васю обгонит! – бросил Лука и, схватив набитую опоку, помчался накрывать ею нижнюю половинку.

Обращаясь к Гладышеву и Науменко, Головацкий сказал:

– Я ему говорил: «Подладишься», – а он было приуныл, как узнал про машинную формовку. – И еще раз поглядев на меня, сказал доверительно: – Ты зайди ко мне, Манджура, в обед…

– Вы, я вижу, хорошо с Головацким знакомы? – спросил я Луку, как только секретарь скрылся за опоками.

– Это же наш воспитанник! Выходец из литейной. Мы его здесь и в партию принимали, как ленинский набор был, – сказал Лука, и я понял, что мой сосед – коммунист.

– Значит, Головацкий в литейной работал?

– Ну да! А чему удивляешься? На томильных печах! – бросил Турунда. – Он молодец, хорошие порядки там завел. До его прихода чумазей томильщиков на целом заводе никого не было. От той руды, которой они литье отжигают, ржавчина не только к робе, но и к волосам приставала. За версту можно было узнать, что парни из томилки идут. А сейчас – глянь: выходят после шабаша чистыми, как люди. А почему? Собрал Головацкий по поручению парткома комсомольцев на субботник, заложили сообща змеевики в тех печах, провели душ с горячей водой да устроили каждому рабочему шкафчики для грязной и чистой одежды. Сейчас, когда пошабашат, сразу под душ. Помоются горячей водицей, переоденутся во все чистое – и по домам, что интеллигенты какие. Любо-дорого! И не узнаешь, что они в тех печах литье разгружали…

Эти слова, услышанные от соседей, запали мне в душу. Я шел теперь к Головацкому в ОЗК с добрым чувством и никак не ожидал, что он встретит меня упреком.

– То, что ты подладился быстро и освоил тонкости машинной формовки, – хорошо и похвально, Манджура, но почему ты держишься особняком ото всей молодежи?

– Как «особняком»? – переспросил я, усаживаясь на скрипучий стул.

– Да очень просто! Половина ребят тебя попросту еще не знает: кто ты, что ты, чем дышишь. О беспартийных я уже не говорю. Даже комсомольцы и то не подозревают, что у тебя комсомольский билет в кармане. В прошлый раз ты мне здесь полных три короба наговорил о своей общественной работе в фабзавуче. Я было возрадовался: «Вот, думаю, огонь-парень на подмогу к нам пришел…»

– Но мне же надо было освоиться, – виновато сказал я, сознавая, что секретарь ОЗК во многом прав.

– Но сейчас ты уже, надеюсь, освоился?

– Сейчас освоился…

– Тогда добро, – уже мягче сказал Головацкий. – И советую тебе поскорее узнать всю молодежь литейной: кто чем живет, кого что интересует. Ведь что получается: литейная – единственный цех на заводе, который в зависимости от заливки часто кончает работу задолго до общего шабаша. Что это значит? Это значит, что больше всего свободного времени у молодежи литейной. А много ты найдешь литейщиков по вечерам в юнсекции клуба металлистов? Очень мало! Стыд и срам, но это, к сожалению, так. А вот на танцульках у мадам Рогаль-Пионтковской их полным-полно…

Второй раз за последние дни я услышал знакомую фамилию. И трудно было удержаться, чтобы не перебить секретаря ОЗК:

– А кто же эта мадам?

– Осколок разбитого навсегда, – сказал Головацкий, постукивая длинными пальцами по фанерному столу. – Еще несколько лет назад ей принадлежали ресторан «Родимая сторонка» и кондитерская при нем. А потом, когда мадам устала от налогов, она открыла свой собственный танцкласс. Дочь этой мадам еще при белых вышла замуж за англичанина – начальника цеха и с ним укатила в Лондон. Ну, а мамаша осталась и обволакивает сейчас своим влиянием молодежь.

Напрягая память, я спросил:

– Рогаль-Пионтковская тут давно живет?

– Как революция началась. Она сюда приехала вместе с дочерью. Откуда-то из-под Умани.

– Замужем?

– Мужа ее никто не видел. Либо схоронила его там, в Умани, либо в бегах находится…

– И ребята из литейной ее посещают?

– Если бы только из литейной! Из других цехов тоже. Не сумела комсомольская ячейка организовать досуг молодежи – мадам этим пользуется. И возьми себе на заметочку, Манджура: в твоем цехе есть еще совсем малограмотные ребята. Нечего коллектива чуждаться! Пора с хорошими ребятами подружиться, в одну упряжку стать. Гриша Канюк, к примеру, или Коля Закаблук…