– Знаешь, Сашок, чего тебе не хватает? Во-первых, золотой цепочки для солидности, а потом галстука. На золотую цепочку у тебя, конечно, денег не хватит, а вот галстук, я думаю, ты и даром не возьмешь, ибо знаешь, что такое настоящая культура и что такое мелкобуржуазное мещанство, и не захочешь, чтобы тебя на очередном вечере самокритики проработали. Верно ведь, Сашенька, дорогой ты наш товарищ Бобырь?..

У торговки возле моста мы купили «кокошков» – жареной, растрескавшейся на горячей сковородке кукурузы – и шли, веселые, посредине мостовой. Отгоняя от себя грустные мысли, я тоже улыбался, заранее представляя, как-то наш дружок полезет в холодную воду.

Мы дошли уже до городской ратуши. Под ней сияла новая, ярко освещенная изнутри витрина первого в городе образцового комсомольского кафе. Это кафе открыли совсем недавно комсомольцы ячейки «Нарпит» в помещении бывшей баренбоймовской пивной. Финотдел прижал частника высоким налогом, нэпман не выдержал и сдался, и все его помещение, уходящее со своими службами далеко под ратушу, передали в руки молодежи. Комсомольцы городской электростанции обновили здесь проводку, ячейки коммунальников покрасили стены и привели в порядок полы, столяры из нашего фабзавуча на комсомольском субботнике, под руководством Кушнира, сделали для нового кафе отличные столики; даже мы, литейщики, у себя в цехе отлили для него новую плиту с конфорками.

Первое комсомольское кафе было гордостью каждого комсомольца нашего города, и не только потому, что в нем была частица и нашего труда: мы видели и понимали, что именно так надо наступать на частника и выгонять его навсегда из советской торговой системы.

Сейчас, сквозь новое стекло, мы с удовольствием увидели, как ходят между нашими фабзавучными столиками молоденькие официантки в белых фартучках, разнося посетителям пахучий китайский чай в граненых стаканах, кофе со взбитыми сливками и сельтерскую воду в синих сифонах с оловянными краниками и с сиропом «Свежее сено». Чистота и порядок, а самое главное – сознание того, что здесь тебя никто не обманет, привлекали в кафе много публики. Почти все места за столиками были заняты.

Когда мы задержались около кафе, оттуда, пропуская вперед жену и приоткрывая перед нею дверь, вышел Вукович. Я снял кепку и поклонился.

Вукович улыбнулся мне и очень хорошо козырнул: по-настоящему, не как-нибудь, а прикоснувшись к лакированному козырьку пограничной фуражки кончиками пальцев вытянутой руки.

– Кто это, а, Василь? – спросил с любопытством Саша Бобырь.

– Это… товарищ Вукович, – сказал я небрежно.

– Это и есть Вукович? Тот самый Вукович? – глядя вслед уходящему пограничнику, протянул Бобырь, явно завидуя моему знакомству. – Смотри ты… Я и не знал. – И добавил: – Он с тобой поздоровался…

– А что ж такого? Он мой хороший знакомый.

– Да разве, Сашка, ты его не видел, когда мы в ЧОНе дежурили? – спросил Маремуха.

– Не… видел, – промямлил Бобырь, смущаясь.

И я вспомнил вдруг, как Саша прикидывался больным в то самое время, когда Вукович и Полевой бродили по двору штаба, выясняя, куда же мог скрыться неизвестный диверсант. Все хлопцы выглядывали тогда из караулки и видели Вуковича; один лишь Бобырь лежал на топчане и выстукивал зубами, изображая лихорадку…

– Знаете, хлопцы, а может, мы завтра утречком пойдем на речку? – сказал вдруг Бобырь. – С утра вода ведь еще холоднее…

– Ну, знаешь! – накинулся на Бобыря Маремуха. – Значит, пари проиграл! Веди, угощай сельтерской водой. Но смотри – по две порции сиропа!

– Эй, хлопцы! – послышались вблизи знакомые голоса.

Перескочив через ограду палисадника, к нам бежали Фурман и Гузарчик.

– Так вы зачеты готовите! – сказал назидательно Маремуха.

– Какие там зачеты! – прямо завопил запыхавшийся Гузарчик. – Скажи-ка, где сейчас можно карту Украины найти?

– Вот чудаки! Да у нас же в фабзавуче есть карта. В том шкафу, что в канцелярии, – сказал Маремуха.

– А зачем вам карта? – спросил Бобырь.

– Я знаю, что в шкафу, – не отвечая, пробубнил Гузарчик, озираясь, – но ключ-то ведь от того шкафа у делопроизводителя, а его до послезавтра не будет.

– Для чего карта, скажи? – спросил я. – Вы же техмеханику сдаете.

– Что значит «для чего»? Смешной разговор! Ты разве не знаешь? – И вдруг, хлопая себя по лбу, Моня крикнул: – Невежды, вы ничего не знаете! Едем!!

– Как – едем? – встрепенулся Бобырь.

– Едем, едем, едем!.. Ура! Виват!! – заорал Монька и запрыгал на тротуаре, отбивая чечетку.

– Да объясните толком вы, черти! – крикнул я Гузарчику.

– Мы сидим, понимаешь, учим техмеханику – и вдруг видим: почтальон. И в руках у него письмо. Толстое такое, с печатями сургучными. «Где, – говорит, – ваш директор? Письмо ценное у меня для него». Повели мы, понимаешь, почтальона к Полевому в комнату. Тот расписался, а мы не уходим. Ждем. Словно чуяли! Я сразу и говорю: «Давайте мы, товарищ директор, поскорее печати оборвем». Оборвали. Раскрыли письмо, а там – путевки! – И Фурман, выпалив скороговоркой эту новость, даже закашлялся от волнения.