запели демонстранты новую шутливую песню.

Как мне захотелось рассказать соседям по шеренге, что я только что вернулся из Харькова, говорил с самим секретарем Центрального Комитета партии, передать всем, как секретарь обозвал Печерицу «пейзажистом», а потом рассказать и о том, что я видел в пьесе «Суета» игру самого Саксаганского! Но соседи пели, не обращая на меня внимания.

Даже Панченко не расспросил меня о поездке. Он встретился со мной так, будто я уезжал в соседнее село, а не в столицу… Панченко шагал сбоку, не останавливаясь. Его мягкий, грудной, немного глуховатый голос отчетливо слышался среди других голосов.

По другой стороне Больничной площади, около темного здания фабзавуча, освещаемая факелами, двигалась к центру другая молодежная колонна.

«Фабзайцы! Ну конечно, они! Такие яркие факелы есть только у нашей ячейки».

– Пока, хлопцы! Спасибо за компанию. Бегу к своим! – кричу я железнодорожникам и, покинув строй, мчусь напрямик через площадь, чтобы догнать далекую колонну.

Ноги вязнут в грязи. Глинистое поле стадиона раскисло. Как бы не оставить в липкой грязи Сашкины калоши!

Брызги талой холодной воды разлетаются в стороны, штанины брюк уже намокли. Все ближе и ближе огоньки знакомых факелов. Я дышу похрапывая. Только бы не напороться на колючую проволоку! Где-то здесь она была разорвана. Ну да, вот здесь!.. Раз, два – и я, догоняя последнюю шеренгу, бегу уже по твердой мостовой.

– Хлопцы, здорово! Ура! – кричу я и от радости размахиваю тяжелым портфелем. Газета слетела. Пустяки. Теперь не страшно. – Пугу! – кричу я по-запорожски, увидев конопатого Сашку. – Бобырь, возьми свои калоши!

– Василь приехал!.. Манджура приехал!.. – зашумели хлопцы.

– Давай пристраивайся сюда, Василь, – послышался из первых рядов голос Никиты Коломейца.

Втискиваюсь в ряды. Крепко жму руку нашему секретарю. Вокруг знакомые лица – Саша Бобырь, Маремуха, всезнайка Фурман. Оглядываюсь – и вижу позади насупленного Яшку Тиктора.

– Ну как, на щите или под щитом? – заглядывая мне в глаза, говорит Коломеец.

Не знаю, что такое «на щите», и отвечаю просто:

– Все хорошо, Никита! Поедем в Донбасс. Вот послушай… – И, захлебываясь от волнения, стараясь не сбиваться с ноги, я поспешно рассказываю Коломейцу о встрече в Центральном Комитете.

На нос мне упала с факела капля мазута. Быстро стираю ее кулаком и говорю, перескакивая с пятого на десятое. Хлопцы сомкнули ряды так, что трудно идти. Стараясь расслышать мои слова, они наступают мне на ноги, напирают сзади.

– Так и сказал: «Ваши мечты исполнятся»? – перебил Никита.

– Ну да! И потом еще говорит: «Молодые грамотные рабочие скоро будут нужны всюду. И в Екатеринославе и в Донбассе».

– Ну прекрасно! Есть, значит, правда на свете! Видите, как прав был Полевой? Понимаете теперь, какая умница Нестор Варнаевич? – торжествующе говорит Никита и, оборачиваясь к идущим позади, кричит: – Поедем скоро в Донбасс, ребята! А что я говорил? Давайте-ка песню по этому поводу, нашу фабзавучную!

Все разом мы поем школьную песенку, сочиненную для нашего фабзавуча молодым украинским поэтом-рабфаковцем Теренем Масенко:

– Мы бы тебя покачали, Василь, да грязно еще, – на минуту прерывая песню, шутит Коломеец. – Упустит какой благодарный – полетишь вниз, измажешься.

Довольный и гордый, я подпеваю хлопцам:

– А Печерица еще не вернулся? – спрашиваю я Никиту.

– Ищи ветра в поле! – хмуро бросает Коломеец.

– Его что, разве уже сняли? По телеграфу, наверное?

– Он сам снялся.

– Когда я с ним ехал…

– Куда ты с ним ехал, интересно? – пристально глядя мне в глаза, спрашивает Коломеец.

– «Куда, куда»! До Жмеринки ехали разом, а потом…

– Что, что? – настораживаясь, выкрикивает Никита. – Ты ехал с Печерицей до Жмеринки?!

И не успеваю я рассказать историю встречи с Печерицей в поезде, как Никита вдруг круто останавливается и кричит мне прямо в лицо:

– Чудак! Да пойми ты: это все чертовски важно! Чего ж ты раньше не рассказывал? А ну, давай со мной!.. Фурман, веди за меня колонну!

Мы выскакиваем из рядов.

Ячейка, освещенная светом факелов, идет дальше, на Советскую площадь, к трибунам, неся большой портрет Христо Кабакчиева, а мы с Никитой мчимся на Семинарскую, к большому двухэтажному дому.

Еще раньше я знал одну черту Коломейца: он любил быть таинственным.