Епископ кашлянул, но у меня внутри все превратилось в лед, так что я едва могла дышать.

Взгляд в отчаянии забегал в поисках чего-нибудь, на чем можно было бы сосредоточиться.

Наконец он обратился к королевской семье, трем поколениям, которые все вместе живым воплощением горя сидели перед Золотым домом. Королева Лавонда распустила седые локоны по плечам. Ее водянистые голубые глаза были красны от слез, пролитых по сыну. Принцесса Дион сидела выпрямившись и грозно сверкала взглядом, будто замышляя месть убийцам младшего брата — или самому Руфусу за то, что не сумел дожить до сорокового дня рождения. Принцесса Глиссельда, дочь Дион, успокаивающе положила золотистую голову на плечо бабушке. Принц Люциан Киггс, двоюродный брат и жених Глиссельды, сидел чуть поодаль от остальных и смотрел в никуда. Он не был сыном принца Руфуса, но вид у него был такой потрясенный и раздавленный, словно он потерял собственного отца.

Им нужно было успокоение Небес. Я мало что учила о святых, но знала о скорби и о том, что музыка — надежное утешение. Этим я могла им помочь. Я подняла флейту к губам, а глаза — к высокому потолку и принялась играть.

Поначалу мелодия звучала слишком тихо и неуверенно, но ноты словно сами нашли меня и придали храбрости. Музыка полетела, будто голубь, паря под сводами огромного нефа; сам собор подарил ей богатства, и отдача была такова, словно само это великолепное сооружение было моим инструментом.

Есть мелодии, которые говорят красноречивей слов, являют собой логичное и неизбежное выражение единого чистого чувства. «Призыв» — как раз из таких. Словно его создатель стремился дистиллировать чистую эссенцию скорби, показать: «вот оно каково — потерять близкого».

Я повторила «Призыв» дважды, все не желая расставаться с мелодией, со страхом ожидая конца, словно еще одной ощутимой потери. Отпустив последнюю ноту, я напрягла слух, чтобы поймать затихающее эхо, и внутри меня что-то рухнуло в изнеможении. Аплодисментов не последовало, учитывая природу церемонии, но сама тишина была оглушительной. Я окинула взглядом множество лиц — присутствующую знать, других почетных гостей и наконец сокрушительную толпу черни за перегородкой. Никто не двигался — только драконы тревожно ерзали на сиденьях и Орма, прижавшись к перилам, нелепо махал шляпой.

Мне не хватило сил даже смутиться. Склонив голову, я скрылась с глаз собравшихся.

Я была новой помощницей придворного композитора — обошла в соревновании за эту должность двадцать семь других претендентов, от странствующих трубадуров до признанных мастеров. Это стало неожиданностью — как протеже Ормы, я не вызывала ни у кого в консерватории никакого интереса. Орма был скромным преподавателем теории музыки, а не настоящим музыкантом. Он хорошо играл на клавесине — впрочем, инструмент играл сам, если нажимать нужные клавиши. Ему не хватало страсти и музыкальности. Никто не ожидал, что его ученица будет что-то из себя представлять.

Такая таинственность была намеренной. Папа запретил мне знакомиться с другими учениками и с преподавателями, и, несмотря на свое одиночество, я понимала его позицию. Конкретно ходить на прослушивания он мне не запрещал, но я прекрасно знала, что ему бы это не понравилось. Это уже стало традицией: он ставил узкие рамки, а я повиновалась до тех пор, пока не осознавала, что больше не могу. И всегда именно музыка толкала меня на то, что он считал опасным. Все же я не предусмотрела, какой глубокой и бескрайней будет его ярость, когда он узнает, что я собираюсь покинуть дом. Я понимала, что этот гнев на самом деле вызван страхом за меня, но выносить его не становилось от этого легче.

Теперь я работала на Виридиуса, придворного композитора, который был слаб здоровьем и отчаянно нуждался в помощнике. Сороковая годовщина мирного соглашения между Гореддом и драконьим племенем быстро приближалась, и сам ардмагар Комонот, главнокомандующий драконов, собирался пожаловать на празднования всего через десять дней. Концерты, балы и другие музыкальные развлечения были под ответственностью Виридиуса. Мне полагалось помочь прослушивать исполнителей и составлять программы, а еще учить принцессу Глиссельду играть на клавесине — Виридиус находил эту повинность утомительной.

На первые две недели мне было достаточно дел, но тут внезапно навалились еще и похороны, добавив нам забот. Виридиуса вывела из строя подагра, так что вся музыкальная программа целиком оказалась на моих плечах.

Тело принца Руфуса унесли в склеп в сопровождении только королевской семьи, духовенства и самых важных гостей. Церковный хор спел «Отход», и толпа начала разбредаться. Я уползла назад, в апсиду. Мне никогда еще не приходилось выступать перед аудиторией больше одного-двух человек, поэтому и волнение до выступления, и усталость после явились совершенной неожиданностью.

Святые на Небесах, я словно стояла обнаженной перед целым миром.

Кое-как обошла музыкантов, подбодряя их и наблюдая за сборами. Гантард, мой самопровозглашенный ассистент, подскочил ко мне сзади и нежданно хлопнул ладонью по плечу.

— Госпожа концертмейстер! Это было бесконечно красиво!

Я устало кивнула в знак благодарности и вывернулась из-под его руки.

— Вас хочет видеть какой-то старик, — продолжил Гантард. — Он появился во время выступления, но мы его задержали.