В свете фонарей Бьянка Лизарди окинула внимательным взглядом своего начальника и его сожительницу. Рослого норвежца она находила вполне симпатичным мужчиной, его статус тоже не оставлял ее равнодушной. Выглядел он совсем неплохо, и неважно, что у него явственно намечалась будущая лысина. Бьянка Лизарди вовсе не собиралась всю жизнь оставаться официанткой. Втихомолку она заранее готовилась к тому, чтобы повысить свой социальный статус, покупала на заработанные деньги дорогие женские журналы и подучила английский, так что могла уже вести с приезжими вежливый разговор. У нее была привлекательная внешность, фигурка такая стройная, что иной раз ее могли бы принять за молоденькую девчонку, зато манеры такие, что даже ядовитая змея спасовала бы перед ней и сама себя укусила за хвост. Если о своем восхищении Хенриком Бранденом Бьянка Лизарди помалкивала, то презрение, с которым она смотрела на Кармен де ла Крус, можно было заметить невооруженным взглядом. Обе женщины ни разу не обменялись ни единым словом, хотя, в общем-то, довольно близко сталкивались в ресторане. Но Бьянка Лизарди, как она откровенно об этом заявляла, не уважала таких шлюх-захребетниц как Кармен де ла Крус, за их распущенное воображение и шаткие принципы. Подать им заказанную еду или напитки — это пожалуйста, но никто не заставит Бьянку Лизарди разговаривать с такой женщиной!

В воздухе стоял тихий, плачущий звон, словно предвестие надвигающейся с Карибского моря грозы. Один пеликан вдруг бросился грудью на утес. Клара Йоргенсен на мгновение подняла голову и, прищурившись, кинула взгляд на красную полосу между небом и морем. Ее внезапно пробрал озноб.

— Почуяв старость, пеликаны бросаются на утесы, — сказал Эрнст Рейзер, заметив ее удивление.

— Ты хочешь сказать, что они кончают жизнь самоубийством?

— Нет, они принимают смерть. А это совсем другое.

На горизонте она увидела черный контур парусной яхты, направляющейся к берегу. Она настроилась на то, что скоро раздастся звон якорной цепи, затем плеск весел приближающейся шлюпки и, наконец, шлепанье бредущих по воде ног. Но в воздухе носилось что-то еще, какой-то глухой сигнал, вибрирующий предостерегающий звук, и тревога все нарастала. Она отложила книгу на стол и обернулась к людям, собравшимся в глубине зала. Очевидно, они услышали то же, что она. Хенрик Бранден поднялся и посмотрел вдаль прищуренными глазами.

— Звук беды, — произнес он негромко и пошел в сторону пляжа.

На шлюпке к берегу в одиночку плыл турист, отчаянно налегая на весла, которые поскрипывали в уключинах в такт его движениям. Когда шлюпка подошла близко к берегу, он спрыгнул в воду и пустился вплавь, борясь с приливом и силой тяжести, с болтающимся на волнах плавником и обрывками рыбацких сетей. Оставляя за собой сплошную мокрую дорожку, он, тяжело дыша и с трудом волоча ноги, дотащился до шатких столиков ресторана. Руки у него тряслись, взгляд безумно метался.

— Вызовите врача! — выдохнул он.

Сначала он сказал это по-датски, затем повторил то же самое по-английски. Присутствующие, как зачарованные, воззрились на незнакомца, который стоял согнувшись и уперев руки себе в колени, как футбольный вратарь, пропустивший все мячи. Эрнст Рейзер ждал, воткнув задубелый палец в диск телефонного аппарата.

— Врач в борделе. «Скорая» сейчас будет, — сообщил он наконец.

Бьянка Лизарди подняла одну бровь, пытаясь представить себе доктора на простынях у Дивины Фасиль.

— А что у вас там произошло? — спросил Хенрик Бранден бледного туриста.

— Он плыл, а потом вдруг гляжу, он уже мертвый.

Клара Йоргенсен поднялась со стула. Книга выскользнула из ее рук на холодный каменный пол. Перед домом на ярко-красном песке брюхом кверху лежал рыбацкий улов. Где-то выла от голода бродячая собака. Клара Йоргенсен увидела подплывающую рыбацкую лодку. Поперек скамеек была уложена дверь, а на двери лежал человек. Клара Йоргенсен узнала эту дверь. Она видела, как на ней спал комиссар, когда ездила с ними на ближние островки. Комиссар ездил туда на рыбалку, иногда оставался там ночевать, дверь защищала комиссара от муравьев и других насекомых. Сегодня на нее положили покойника. Два человека склонились над лежащим телом. Один был комиссар, другой — Уильям Пенн. Сменяя друг друга, они пытались вдохнуть в мертвеца жизнь.

Уильям Пенн не оглянулся, когда она, ступая по воде, подошла к лодке. Опустившись на колени, он склонялся над безжизненным телом. Это был молодой человек в лиловых плавках. Похожий синюшный оттенок приобрела уже и его кожа, мускулы лица расслабились, глаза неподвижно застыли. Под полуприкрытыми веками виднелись только огромные расширенные зрачки, как будто глаза были выковыряны из глазниц. Капитан прижимался губами ко рту молодого человека и вдувал в него воздух; в уголках рта лежащего пузырилась белая пена с мясными крошками. Комиссар грубой тряпкой вытирал лицо утопленника. С пляжа к лодке подходили по воде люди и, перевесившись через бортовые поручни, замирали вокруг в неподвижности, как статисты-манекены. Уильям Пенн тихонько выругался, слово по-испански, слово по-норвежски, снова приник ртом к губам лежащего и снова стал дуть. Из желудка молодого человека поднялась желто-зеленая кислота, и капитан с перекошенным лицом отвернулся, его вырвало. Торопливо утерев рукой рот, он возобновил попытки. Вытерев пену, выступившую на губах парнишки, нагнулся навстречу запаху пива и перебродивших дрожжей, мяса и соли. Никто не помнил, как долго это продолжалось. Никто не удосужился заметить время по часам, и никто не хотел уходить. Но на один краткий миг Клара Йоргенсен подняла голову и, посмотрев мимо спящих рыбацких лодок в сторону заходящего солнца, которое прорезало на горизонте кроваво-красную полосу, увидела тени на песке, мигающий на последнем издыхании уличный фонарь. «Вот как это бывает, — подумала Клара Йоргенсен, — когда Господь забирает живую человеческую душу».

Подошли два санитара из машины «скорой помощи» и накрыли лицо парнишки простыней. Они положили его на носилки, сунули в карман его паспорт и увезли. Парень был норвежец, ему было двадцать пять лет. Он приехал в отпуск со своей невестой. Девушка стояла и плакала, уткнувшись лбом в ствол корявого дерева. Она осталась одна, хотя пока что, наверное, сама этого еще не успела осознать. Подошедший инспектор полиции попытался с нею заговорить, но она только отворачивала лицо и плакала. На набережной группками стояли туристы, втянув головы в плечи, как будто попали под дождь. Тьма давно уже поглотила все оттенки окружающего пейзажа, и только фонарь над рестораном отбрасывал свет на каменную плиту у порога. Эрнст Рейзер, скрестив на груди руки, стоял в дверях, созерцая происходящее.