Иркутск - не Питер, и даже не Москва: хорошего модерна здесь мало. Да и тот, что сохранился, зачастую дошёл до нашего времени с утратами. А этот двухэтажный доходный дом начала ХХ века я люблю с детства - он какой-то очень графичный, цельный... Красавец-дом, одним словом. Был когда-то...

 Когда его проектировали и строили, предполагалось, что в нём будет всего две квартиры - одна на первом, а другая - на втором этаже. Такие солидные квартиры для солидных людей. Но с установлением в стране совецкой власти, прежние, солидные жильцы сгинули в неизвестном направлении, а их просторные квартиры какой-то очередной Швондер со своей кодлой поделил на коммуналки. Как говорил знаменитый литературный персонаж, "пропал калабуховский дом"...

 Однако, жили здесь, судя по всему, далеко не пролетарии: когда лет десять-пятнадцать назад кто-то поджёг дерматин, которым со стороны парадного подъезда была оббита дверь коммунальной квартиры на первом этаже, и взгляду предстали старые филёнки, то всякий желающий мог увидеть на этой двери маленькую аккуратную табличку: "Якубовская Софья Израилевна, три звонка". Сомневаюсь, чтобы неведомая Софья Израилевна была пролетаркой - скорее, мещанкой. Или - бывшей комиссаршей... Злые языки поговаривали, что она имеет какое-то отношение к нашему бывшему мэру, Владимиру Викторовичу, но чего не знаю - того не знаю. А врать в угоду местным "борцам с жидомасонами" я не собираюсь.

 Когда мне было семнадцать - восемнадцать лет, я часто бывал в этом доме - правда, не на первом, а на втором этаже: там жил мой школьный приятель Лёшка. Учился он года на два-три помладше, а после восьмого класса и вовсе ушёл из школы, и устроился осветителем в Театр Юного Зрителя. Слишком независимым был парнем... Правда, заходил я не столько к Лёшке, сколько к его отцу дяде Севе, или - Всеволоду Николаевичу (с детства терпеть не мог этого обращения к старшим - "тётя", "дядя". Лучше уж - по имени-отчеству).

 Всеволод Николаевич был, в своём роде, очень интересной личностью: сам он всегда представлялся художником - но и я, и другие его знакомые прекрасно знали, что на самом деле, он - бывший художник: формально, он был инвалидом-лёгочником - в его спине был ужасный, страшный свищ. Поэтому, В. Н. нигде не работал, и считалось, что жил он на пенсию. На самом же деле, был у него совершенно иной источник доходов - да такой, что плакала по нему тюрьма. Чистоделом он был, чистоделом... То есть, закончив когда-то художественное училище, очень быстро сообразил, что творческими амбициями сыт не будешь - а вот мастерство гравёра и графика может быть востребовано не только любителями офорта и гравюры, но и совсем-совсем другими людьми. Короче говоря, занимался он изготовлением документов, печатей и прочими уголовно наказуемыми делами.

 К счастью, ни я, ни большинство его знакомых из нормальной, не имеющей никакого отношения к криминалу среды, об этой стороне его жизни не имели никакого представления - всю его подноготную мне, уже после его смерти, рассказал его сын Лёшка. А забегал я к Всеволоду Николаевичу совершенно по другим делам: во-первых, в необъятных недрах коммунальной квартиры, в общем коридоре, на чёрной лестнице и на мансарде десятилетиями копился разный хлам: везде были какие-то чуланчики, темнушечки, антресоли, в коридоре стояли какие-то шифоньеры, сундуки...

 И время от времени, Всеволод Николаевич находил там самые разнообразные диковинные предметы, которые и сплавлял мне по самой демократической цене - за бутылку водки. Помню, как-то он откопал в каком-то шкафу красноармейскую шинель с "разговорами" и шлем-будённовку - а когда я появился в его квартире, то он встретил меня куплетом песни:

 А так, как для меня родина ни с какой будённовки не начиналась, то, выдав Всеволоду Николаевичу двойной гонорар за его находку, я уже на следующий день с выгодой перепродал всю эту красноармейскую амуницию какому-то американскому негру-фотографу, который ещё и попросил меня сфотографировать его во всей этой сбруе на фоне памятника "ильичу".

 Ну, на здоровье, как говорится...

 Другой привлекательной стороной посещения этой самой коммуналки было то, что Всеволод Николаевич был кем-то, вроде старосты всей этой "вороньей слободки", и на этом основании хранил на своей большой "общественной" связке ключ от пустующей комнаты. Почему эта комната пустовала, и куда делись из неё жильцы - я не знал, да и не интересовался. Ну, а Всеволод Николаевич, со свойственной ему предприимчивостью, превратил пустующую комнату в... короче, не важно. Все студентами были, и всем эти проблемы знакомы. Не по подъездам же с девчонками приключений искать...

 Надо сказать, что Всеволод Николаевич не был каким-то примитивным алкоголиком, скорее - наоборот: всякий раз, когда я навещал его, он принимался делиться со мной впечатлениями от прочитанного - а читал он постоянно, и читал не какую-нибудь "Поднятую целину", а вполне приличные книги - Монтеня, Кьеркегора, Кнута Гамсуна... А любимой его книгой была "Женщина в песках" Кобо Абэ. Правда, время от времени, я заставал его за "баловством" - входя в комнату, видел его, заваленного самой разной справочной литературой и сосредоточенно разгадывающего кроссворды. И попивающего водку.