Как попала Камка к озеру задолго вперед нас — того я не знаю, но только выскочили мы, тьма и ветер злой — все осталось позади, а перед нами сидела Камка как ни в чем не бывало и с ложки похлебку пробовала. В новые, только что вырезанные чаши похлебку разлила — на всех хватило чаш, ни больше, ни меньше. Мы молча ели, только слышно было, как ветер под горой все еще гнет кроны да как ложки дно выстукивают. Поели, и Камка сказала:

— Как та маралуха, что вас собой накормила, звездою на небе станет, так вы, себя духам скормив, тем станете, кем вам быть д'oлжно. Сегодня открою я духам-ээ двери. Будете вы бороться, и, с кем выдержите бой, тот вам долю вашу укажет. Сейчас же готовьтесь. И собирайте себе жилища, как сможете: жить тут вам, пока не обучитесь всему.

У нас дома строят из тесаных стволов, с пятью или более углами, а сверху кроют или шкурами, или корою, после войлоком, чтобы было красиво и тепло. Если в походе, так одним войлоком, жерди поставив, покроют. Но тут ни шкур, ни войлока. Значит, корой крыть, так я решила. Нож-то всегда при себе.

Девочки при посвящении до снега, бывает, в лесу живут. Надо крепкое жилище собрать. И чтоб тепло в нем было — чтобы огонь был.

Потому сначала я сложила дрова под очаг. Наметила место, чтобы и сесть, и лечь не близко к огню и не далеко — получилось много. Дым на высоту человека — едкий, если его не выпускать, нечем дышать будет. Значит, шалаш выше себя делать. Так все наметив, пошла я под гору и стала духов просить о хороших жердях и коре для крыши.

Ветром много деревьев да сучьев повалило. Все нашла я, долго таскала, потом собирала да крыла. Как могла — спешила. Про дымоход не забыла. И все равно только с темнотой управилась. Все вокруг уже хорошо ли, плохо свои шалаши поставили. Очишка давно на дереве, как сорока, сидела да посмеивалась. Она там только навес соорудила меж двух веток и была спокойна.

Собралась я к костру, где Камка ждала нас. Но что-то неладное ощутила вдруг за спиной: девочки собрались в круг, дорогу мне преградили, одна какая-то, самая смелая и высокая, вышла вперед:

— Ты чего себе выстроила? Думаешь, ты особая? Это там ты — царская дочь, а тут — как все. Вот как вытащат тебе духи прялку, станешь простой, как и любая охотничья дочь. Нечего выделяться, пока не решили духи. Разбирай.

И все загудели: разобрать, разобрать. Я сжала зубы. До того мига и не думала, что духи могут мне вытащить прялку в долю. Всегда, еще когда ребенком была и пыталась, вперед забегая, почуять свою долю, виделась себе на коне, с чеканом и луком, а не у прялки и огня. Не по моему это духу. Не хотелось мне в это верить, и я крикнула:

— Те, какая ты смелая! Давай тогда драться! Повалишь — разбирай мой дом. Я тебя повалю — ты мне тут будешь служанкой.

И, не дожидаясь ответа, бросилась вперед, стараясь боднуть ее головой в живот. Я крутилась вокруг нее, как белка по дереву, она же толкала и ударяла меня каждый раз верно, сильно и больно. Любой ее удар мог бы свалить меня, но я терпела, била, кусала ее, только старалась не сцепляться надолго, чтобы она не могла перевесить меня.

Наконец, чувствуя усталость и растущую боль от ударов, я решилась: наскочив посильней, обхватила ее за плечи и ногой стала подбивать ей ногу. Я знала, что это опасно, что я могу рухнуть раньше, но другого пути уже не было у меня. Но, когда ощутила я, что выбила ее ногу и вот-вот упадет она навзничь, вдруг словно бы ярко вспыхнул костер, и в его свете я увидала перед собой вместо девичьего лица, вместо человечьей головы — морду горного барса. Он владыка этих гор, его все и боятся, и уважают. Охотники о нем «барс» не скажут, но «царь», будто бы о моем отце речь идет. С прижатыми ушами, ощерив серебристую голову, оскалив клыки, он смотрел мне в глаза холодными, рыжими, сияющими глазами… Мое естество дрогнуло, и ужас сжал горло и грудь — а барс завизжал, и я почувствовала, что мы оба падаем на землю.

Мне казалось, что горы дрогнули, когда мы упали. Но в тот момент я уже знала, что это и есть мое посвящение, — и не отпрянула, не ослабила хватку. Мы покатились по траве, вокруг костра — барс с телом человека и я. Противник мой визжал и шипел, бил меня о деревья, прижимал к земле всею своею силой, драл кожу когтями, грыз плечи. Я видела, как кровью налились его глаза и как покраснели клыки, но скорее дала бы ему сожрать меня, чем выпустила.

Несколько раз он затихал, думая обмануть меня, но я не верила, и все начиналось сначала. Так он трепал меня, как собака суслика, но наконец затих, прижатый мною к земле. Пасть его закрылась, глаза потухли, и взгляд стал спокойным и холодным, каким и должен быть взгляд царя, будь то духов царь, людей или животных. Я подумала уже, что он скажет сейчас мне человеческим голосом: «Встань», — но он молчал, только смотрел, и я отпустила его, откатилась в сторону и с трудом села. Тело мое было избито, от ран на спине и плечах я чуть не теряла сознание. Барс, равнодушный, сел напротив и смотрел мне в лицо.

Тут я поняла, что еще кто-то есть рядом. За костром, освещенный снизу, стоял грифон. Его желтая шкура казалась от огня красной, а клюв был изогнут, голова была птичьей, только глаза, как и туловище о четырех лапах с хвостом, принадлежали кошке и были желты, узки и спокойны. Барс подошел ко мне, и, опираясь о него, мне удалось подняться на ноги, чтобы сделать поклон грифону, ээ Торзы этих мест — духу, хозяину гор, рек и ветров, — после чего я упала и ничего больше не помнила.

Как ото сна просыпаясь, выходила я из той битвы. Еще глаз не открыла, еще вокруг не поглядела — поняла, что лежу на земле, рядом горит огонь, и мне хорошо, словно бы я в своем доме, а мамушка молочную варку варит и тихонько себе напевает: чату-чату-чатути-и, стрела быстрая, лети-и… Так бы и спала. И тут в голове всплывает, что дралась я с царем-барсом, а значит, тело мое все должно быть в глубоких ранах… Но не чую я боли. И думается тогда мне, что не пережила я посвящение, что улетела душа моя в бело-синюю высь, и это не мамушка, а моя родная мать или же Луноликая меня встречает и песню надо мною поет.

Подумала так и чуть не заплакала. Открываю глаза — передо мною Камка сидит, по кости режет, а вокруг девочки ее напев слушают.

— Чату-чату-чату-ти, стрела быстрая, лети…

Обрадовалась я: поняла, что прошла посвящение. И ни боли, ни ран на теле нет, только память о битве, и, как вкус пищи, во рту осталось мое новое имя.

— Теперь все вы — воины, — заговорила вдруг Камка тихо и напевно, словно бы речь эта из песни плавно перетекла. — Будете вы все здесь жить, а я вас биться учить стану. Но у каждой из вас и своя доля есть, что духи вам дали. Как вернетесь вы в дома ваши, так и станете: кто прясть, кто шерсть мять, кто узоры шить, кто на зверя ходить. Доля каждой своя, особая, иной не бывать. Это вы твердо знать все должны. Чужая доля — по чужим плечам, ее не осилить, как бы мила ни казалась она. Это вы тоже знать должны… Но среди вас есть вождь, девы, — продолжала Камка. — Духи ее таковой выбрали. Воинам в битве она будет вождем. Зовет ее к себе на служение Луноликая мать, и с нею должны еще быть близкие воины, Луноликой себя посвятившие. В этом вы уже не вольны выбирать. Духи вождю подскажут, кого взять.