Вынул из; кармана пятерку, пошелестел ею, кивнул на кооператив. Абыс выбрался: из сугроба, улыбнулся, и покорно произнес:

— На это… завсегда!..

— Марш к нам!

В избе у Лобачевых; сидел Митенька и — в который раз — бахвалясь, рассказывал, как он крепко держался на суде и, если члены суда задавали ему колкие вопросы, как он отвечал им точно и быстро.

Лобачев хотя; и знал, что привирает подвыпивший Митенька, все же проникался к нему уважением, а больше всего страхом. За последнее время Семен Максимыч сильно осунулся, живот подтянуло, а от бессонных ночей глаза вспухли. Ночью, при малейшем шорохе, пугливо вздрагивал и все ждал; и мерещилось, что вот-вот за ним придут и поведут на суд. Этого беспокойства подбавил Абыс… Лобачеву передали, что Абыс не только на улице намекал на «тайну магию», но и в суд врывался. Не меньше Лобачева беспокоился и Митенька. Через Лобачева немало передано Абысу и его денег. И они принялись советоваться, как с ним быть.

Митенька, пожалуй, и зашел-то больше всего по этому делу. Абыс совсем спился, озлобился, и в любое время, особенно в суде, мог наболтать невесть чего. Они оба сидели угрюмо и задумчиво.

— Авдей? — внезапно произнес Митенька, испытующе посмотрев на Лобачева.

— Что — Авдей? — вопросительно уставился тот.

Пожевав сухими губами, Митенька помолчал и загадочно усмехнулся.

— Дите ты неразумное.

— О-о! — чуть не вскрикнул Лобачев, схватившись за голову.

— То-то, — спокойно и строго заметил Митенька.

Лобачев побагровел и, не глядя на Митеньку, внимательно наблюдавшего за ним, отошел к печке и старательно принялся сметать рукой пепел с шестка, обсыпая себе валенки.

— Спрашивай, спрашивай! — прикрикнул на него Митенька.

— Тебе виднее. Чай, обдумал.

— Тот и знать ничего не будет.

— Помоги бог, — перекрестился Лобачев.

В это время распахнулась дверь и ввалился Абыс.

— Семен Максимычу с кисточкой! — развязно поклонился он. — Митрь Архипычу с огурчиком!

— Ладно, ладно, — сердито остановил его Лобачев. — Садись, гостем будешь, — кивнул на скамью, — вина принес — хозяином будешь.

— Гостем, лучше гостем, — подмигнул Абыс.

— И то гоже.

— Ты нынче будто на трезвого похож, — заметил Митенька.

— Будешь похож, — улыбнулся Абыс, — ежели хозяин говорит: клади хомут, клади дугу, и не нужно мне такого слугу.

— Глядя по тому, какая служба, — мрачно проговорил Лобачев.

— Про что ты?

— Зряшнего много болтаешь при народе.

— Ничего не помню.

— Ужели ты, Яков, и прямь совесть потерял?

— Озорник я, — неожиданно сознался Абыс. — Только, клянусь твоей бородой, не буду больше!

— До первого стакана.

— Небось сдох бы Абыс, сорок пять молебнов заказали бы.

— Живи на здоровье, — покосился Лобачев. — Чай, у тебя дети есть. Только, говорю, другим ямы не копай.

— Не буду, — обещался Абыс, увидев, что вошел Карпунька с водкой и поставил ее на стол.

Нехотя, с презрением взглянул Абыс на литровку. Только глаза выдавали: округлились, пожирнели, масленисто заблестели.

— Откупоривай, — указал Лобачев на литр.

— Я гость, — отодвинулся Абыс. — Нальете — выпью, а нет — и на том спасибо.

Откупорил Митенька. Первый чайный стакан, налитый до краев, поставил перед Абысом.

— Пей, да дело разумей.

— И то так, — ответил Абыс.

С нескрываемой злобой смотрел Карпунька, как Абыс, накрепко зажмурив глаза, медленно начал высасывать из стакана водку. Мелькнуло: со всего размаху ударить кулаком по стакану, чтобы врезался он в пасть Абысу… Дрожа всем телом, торопливо отошел от стола.

Как все пьяницы, Абыс захмелел сразу. Принялся болтать всякий вздор, что-то говорил про суд, про охотника Прокопа, несколько раз, перебивая сам себя, пытался запеть любимую свою «Бывали дни веселые», а потом настойчиво потребовал, чтобы завели граммофон. Митенька налил ему еще стакан, не забыл и про себя. Уходя, погрозился Абысу:

— Гляди у меня!

— Ну-ну-у! — сердито крутнул головой Абыс. — Я тебе, немаканный, погрожусь. Я всю тайну магию знаю. Вы вот где у меня, — показал он крепко сжатый маленький, в синих жилках, кулачок.

И внезапно веселое настроение его сменилось злобным.

Авдей в амбаре принимал от приезжего мужика зерно. Подбрасывая горсть овса на ладони, фельдшер старательно рассматривал его и сердито ворчал, что овес не «Победа», а русский. Выругал мужика, указал сусек, в который приезжий и высыпал оба мешка. Потом попробовал пшено на зуб. Покрутил головой и упрекнул, что пшено прогорклое.