И уводит цыганка из дома отца.

И уводит цыган со двора жеребца.

И ворота вослед им распахнуты.

Ну, а я все реву

у скрипучих ворот

лишь о том,

никто не споет:

«Мой любимый,

рубиновый,

яхонтовый…»

Если степь перейти –

будет сумрачный бор.

Я и руки к груди,

и потупивши взор –

как зашла в беспробудные чащи я?

И порою глаза опущу – все равно

все мне чудится небо,

лишь небо одно

Высочайшее

Старушки

Та улица, в оконцах с пеной кружев,

Знакома от угла мне до угла.

Я помню, много жило там старушек,

Когда еще я маленькой была.

Цвели их лики в стираных платочках,

И вяли два сатиновых конца,

Как два последних белых лепесточка

Под желтой сердцевиною лица.

Старушки те зимою выносили

Мне яблоки, шепча: «С тобой Господь…»

И стриженый затылок мой крестили,

Сжимая с добрым семенем щепоть.

Они сердечко рыженькой девчонки

Учили милосердью и любви.

Их теплые морщинистые щеки

Так помнят губы детские мои.

Не знаю – чем мое кончалось детство…

Наверное, старушками. В тот миг

За город уплывали без оркестров

В соцветия ромашек лики их.

С тех пор лишь зацветает у дороги

Платочками старушечьими луг,

Я теплые морщинистые щеки

Губами

вспоминаю

вдруг.

Слепые дожди

Слепые нищие дожди

Бредут,

бредут по всей округе.

В зрачках затопленных ни зги

И тянут ливни к солнцу руки.

Как дети малые почти,

В своем неведенье не каясь,

Слепые слабые дожди

Идут,

на солнце натыкаясь.

И вновь, промокнув до костей,

По полю девочка босая

Поводырем слепых дождей

Идет. на пашне увязая.

Последняя поляна

Мы долго шли, протяжен был запев –

Наш путь к последней ягодной поляне.

Из-под руки, бывало, мама глянет –

Да и замрет, тропы не разглядев.

Я видела – она едва брела.

Мы вышли с нею ночью в полнолунье,

Как надлежало ей. Она колдуньей

Была и на плече несла щегла.

В своей глуши не ведали мы нив,

Но мать иною ведала казною –

Ее рука, сверкая белизною,

Вела меня, полмира отстранив.

В лесу светало. Плача и смеясь,

Губами собирала я до крошки

Комочки неба с маминой ладошки.