Шрифт:
А что далеко ходить? Разве сама Шайма не дорожила своей честью? Не дожила до тридцати лет не тронутой ни одним мужчиной? Она вела порядочную жизнь и никому на факультете не позволяла выходить за рамки деловых отношений. Даже работающих с ней профессоров она держала на расстоянии. У нее незапятнанная репутация и среди соседей, и на работе. Почему же она до сих пор не вышла замуж? Почему женихи не выстраиваются к ней в очередь, ведь она так целомудренна? Все эти факты противоречат словам матери. А может, мать пугала ее специально? Или она судила с позиций своего времени? Разве мягкое отношение девушки (в определенных границах) к возлюбленному не является своего рода уловкой, чтобы подвести его к браку? И разве не будет он любить ее еще больше, если поцелует и обнимет?
Несмотря на медицинское образование, Шайма ничего не знала о чувствах мужчин. Разве любовь мужчины к женщине не может сопровождаться физическим к ней влечением? И потом, если бы каждая добрачная связь была несмываемым грехом и на всех, кто его совершил, обрушивались бы напасти, то почему Аллах никак не наказывает американцев, большинство которых так и живет? Юноши и девушки встречаются по выходным на станциях метро и в парках, у всех на глазах обмениваются горячими поцелуями, неплохо проводят время и делают то, чего она не может позволить себе с собственным мужчиной при закрытых дверях спальни. Почему Аллах не обрушит гнев на этих развратников?! Месяцы, проведенные в Чикаго, заставили ее взглянуть по-другому на образ жизни этих людей. Она начала сомневаться в принципах праведности, на которых ее воспитали. Разве может Аллах судить нас иначе, чем американцев? Американцы совершают смертные грехи — практикуют все формы извращений, играют в азартные игры, пьют алкоголь, однако не похоже, чтобы Всемогущий Аллах гневался на них. Вместо того чтобы наказать их за ослушание, он дарует им богатство, знание и силу, чтобы их страна стала самой могущественной в мире. Почему же Аллах карает мусульман и в то же время прощает американцев?
«Прибегаю к Аллаху от проклятого шайтана! Прошу Тебя о прощении!» — произнесла она, пугаясь дерзости собственных мыслей. Шайма повернулась на бок и спрятала голову под подушку, чтобы прекратить думать. Но когда она закрыла глаза, правда предстала перед ней со всей очевидностью: Тарик любит ее и уважает, он не сделал ничего плохого, просто хотел обнять ее, чтобы выразить свои чувства к ней. Дело не стоило того, чтобы она так реагировала. Как жестоко она с ним поступила! Сейчас она вспоминает его побледневшее лицо, неловкие извинения и смущение. Шайма заснула с чувством жалости, а когда проснулась утром, первым делом позвонила Тарику. Он ответил неуверенно, как будто ждал, что его снова будут ругать. Но она разговаривала с ним весело, показывая, что все уже забыто. Они как обычно планировали каждый свой день, и неделя прошла ровно. За исключением того, что за это время они стали дружнее и пережитое еще больше их сблизило. В их отношениях появилось нечто новое: когда их тела хотя бы на секунду случайно соприкасались, то их нервы превращались в натянутые струны. Оба смущались, и Шайма краснела так, будто кто-то, распахнув дверь, застал ее обнаженной.
Субботу, как всегда, они должны были провести вместе.
— Давай сходим в кино, — сказал Тарик. — А потом я приглашу тебя на ужин в пиццерию, которую я недавно обнаружил.
Казалось, предложение ей не слишком понравилось.
— Честно говоря, сегодня холодно, — сказала она. И я устала от метро. Давай поужинаем у меня. Я приготовлю тебе пиццу в сто раз вкуснее, чем в ресторане. А?
Тарик, ничего не понимая, уставился на нее. Лицо Шаймы вспыхнуло, и она нервно хихикнула. Что она имела в виду? Когда он пытался обнять ее, она его пристыдила. Почему тогда снова приглашает к себе? Тарик не знал, что и думать, мысли были рассеяны, и лекция по органической химии никак не укладывалась в голове. Но как ни странно, он не стал переживать по этому поводу. Закрыв книгу, сказал себе: «Потом разберусь» — и плюхнулся на кровать, положив ногу на ногу (так ему легче думалось).
Он задался вопросом: что делать? И тут же ответил: конечно, идти к ней, и будь что будет.
Ровно в назначенное время он стоял перед ее дверью в своей лучшей выходной одежде — темные брюки, белый шерстяной пуловер, черный кожаный пиджак и галстук. Как только он вошел, почувствовал аромат теста в духовке. Он сел к телевизору в ожидании, пока Шайма закончит готовить. Она накрыла на стол и позвала его своим звонким голосом, который для него звучал волнующе мягко.
На ней была голубая марокканская абая [27] расшитая тесьмой. Сердце Тарика забилось быстрее, когда он увидел, что молния застегивается сверху до низу. Тело ее было полностью закрыто, но мысль о том, что, сорвав одним движением с нее абаю, можно оставить ее обнаженной, не давала ему покоя. Его охватили необузданные сексуальные фантазии, и все они начинались с того, как он распахивает ее абаю… Нервы Тарика были на пределе.
27
Абая — традиционная верхняя одежда арабских женщин.
Пицца оказалась вкусной. За ужином они говорили на разные темы. Ее мелодичный голос шел откуда-то из глубины, а странные намеки накалили атмосферу настолько, что он был не в состоянии сосредоточиться и слышать многое из того, что она говорила. Как только они закончили ужинать, Тарик вызвался отнести тарелки на кухню, вымыл, вытер и поставил их на полку. Он сполоснул чайник, чтобы вскипятить воду. Вдруг на кухне появилась Шайма. Она подошла к нему и тихо, с удивившей его хрипотцой, спросила:
— Тебе помочь?
Тарик не ответил. Был слышен только барабанный бой его сердца. Она подошла еще ближе, и мягкая ткань абаи коснулась его ладони. От аромата ее духов у него перехватило дыхание. Ему стало трудно контролировать себя, желудок сковало спазмом… Казалось, сейчас он потеряет сознание.
Мы пили и разговаривали. Вэнди рассказала мне о своих родителях. Ее мать была социальным работником, а отец стоматологом. Она жила с ними в Нью-Йорке, пока не получила работу на Чикагской бирже и не переехала в квартиру-студию недалеко от Раш-стрит. Вэнди сказала, что любит Чикаго, но иногда ей одиноко и грустно, и возникают мысли, что жизнь ее не имеет смысла.
— Как ты думаешь, мне пора обратиться к психотерапевту? — спросила она меня.
— Не думаю. Всем людям время от времени бывает плохо, особенно одиноким… А у тебя нет друга?
— У меня была настоящая любовь. Но, к сожалению, в прошлом году эта история закончилась.
Ее ответ меня удовлетворил. Я стал рассказывать ей о себе и своем увлечении поэзией.
— К сожалению, я не читаю, — смутилась она. — Нет времени.
— Ты сама — поэзия.
— Спасибо.
Она взяла лежащую рядом сумочку:
— Мне пора. С утра на работу.
— Не возражаешь, если я позвоню тебе?
— Вовсе нет.
На неделе я говорил с ней дважды, а в пятницу пригласил на чашку кофе в университетский кафетерий (из экономии). В следующую субботу, следуя теории мудрого Грэхема, я пригласил ее на ужин. На этот раз, как мне показалось, она готовилась к встрече. На ней были черные шелковые брюки, белая блуза без рукавов и красный мохеровый жакет с сияющей брошью на лацкане. Вэнди искренне желала выглядеть красивой, и это произвело на меня впечатление. Мы ужинали в итальянском ресторане в центре города, болтали и смеялись, как старые друзья. Мне действительно было с ней хорошо. Я рассказал ей обо всем — о матери, о сестре, о конфликте с университетом и моем увлечении поэзией.
— Ты, наверное, мечтаешь стать когда-нибудь знаменитым? — спросила она.
— Успех в литературе измеряется не славой. Есть известные писатели, которые бездарны, и есть великие, о которых никто не знает.
— Зачем же тогда ты этим занимаешься?
— Мне есть что сказать людям. Я ищу не славы, а признания. Чтобы то, что я пишу, дошло до людей. Пусть их будет немного, но они начнут думать и чувствовать по-другому.
— Я с детства мечтала о встрече с настоящим поэтом.
— Он перед тобой.
Я потянулся к ней через стол, взял ее за руки, медленно поднес их к губам и поцеловал. Она посмотрела на меня с очаровательной улыбкой. Мы вышли на улицу пьяными. От стука ее каблучков рядом мне стало весело. Вдруг она спросила:
— Куда идем?
Мое сердце забилось чаще.
— У меня есть великолепный документальный фильм о Египте. Хочешь, посмотрим вместе?
— Конечно. А где?
— У меня дома.
— Идет.
Мы направились к метро. Я шел быстрыми шагами, как будто боялся, что она передумает.
В вагоне я сидел напротив Вэнди и внимательно рассматривал черты ее лица. Для меня она была и красивой, и утонченной. Со дня приезда в Чикаго я не нахожу себе места, подумал я, поэтому меня так сильно к ней тянет. Просто я нуждаюсь в женской ласке.
Мы пришли в общежитие. Сели рядом на диван в гостиной. Я волновался, боялся поспешить и все испортить. Когда она заговорила, я положил ей руку на плечо. Ее лицо стало бледным, и я почувствовал, как горит ее тело. Я был всего в шаге от своего счастья и по опыту понимал, что этот момент был решающим. Если бы она убрала руки, ничего бы не было. Внезапно мы замолчали, и я почувствовал ее прерывистое горячее дыхание, будто она задыхалась. Мне показалось, что она вот-вот расплачется. Я обнял ее и стал жадно целовать лицо и шею. Я чувствовал, как ее тело сжалось, а затем постепенно расслабилось, и неосознанно потянулся руками к ее спине, чтобы расстегнуть бюстгальтер. Она прильнула ко мне, поцеловала в щеку и, поднимаясь, нежно прошептала:
— Мне нужно в ванную. Я быстро.
Как только она появилась обнаженной, я бросился обнимать ее. Мы занимались любовью первый раз страстно и жестко, как будто избавлялись от груза накопившихся эмоций или как будто неожиданно для себя открыли возможность этого удовольствия и бросились насыщаться им, сами не веря в это. Потом я лежал с ней рядом, тяжело дыша. Странно, но я вдруг почувствовал, как внутри появляется новое желание…
Такое случалось редко. Моя вечная проблема при общении с женщинами, как сильный яд, отравляющий любовь, заключалась в том, что сразу после испытанного удовольствия я уже не видел их красоты, будто пелена спадала с глаз. Однако с Вэнди вышло по-другому. Я любовался ее обнаженным телом, которое, казалось, могло соблазнять меня бесконечно. Я чувствовал, как кровь бежит по венам, как будто я не испытал удовлетворения минуту назад. Она положила голову мне на грудь и нежно произнесла:
— Знаешь… Как только я тебя увидела, сразу поняла, что мы окажемся с тобой в постели.
— Значит, мне повезло!
— Я решила, что приду к тебе в дом только после еще одной встречи, но вдруг поняла, что не могу с собой бороться.
Я прижался губами к ее лбу:
— Ты великолепна! Моя царица!
— У тебя есть опыт в этом деле, хоть ты и не женат. Разве в Египте позволено иметь добрачные связи?!
— Мы сами себе это позволяем.
Мой ответ был неубедителен, но в тот момент совсем не хотелось серьезных разговоров. Вэнди уткнулась подбородком мне в грудь и принялась меня разглядывать. Она потянулась рукой к моим губам и стала играть ими, словно я был ребенком.
— Давай, — сказала она весело, — расскажи мне о своих любовных отношениях с египтянками.
Я чувствовал на своем теле ее груди. От них шло такое нежное тепло, что его невозможно было вынести. Я мягко притянул ее за плечи. Еще поворочавшись, Вэнди заснула прямо на мне. Потом я медленно и нежно поцеловал ее, и мы снова занялись любовью. Мне были знакомы уже все особенности ее тела, и второй раз я действовал спокойно и сосредоточенно, чтобы мы вместе воспламенились и сгорели. Она долго была на пике наслаждения, затем пришла в себя, бодро спрыгнула с кровати, вытащила камеру из своей сумочки и сказала, приготовившись снимать:
— Я тебя сфотографирую.
— Подожди, я не готов.
— Хочу снять тебя обнаженным.
Я собрался возразить, но она оказалась быстрее, фотоаппарат несколько раз щелкнул, и ей удалось снять меня в нескольких ракурсах.
— Когда-нибудь я буду шантажировать тебя этими фотографиями.
— Это будет самый приятный шантаж.
— Надеюсь, к тому времени ты не передумаешь. Сейчас мне надо идти.
— Можешь остаться еще ненадолго?
— К сожалению, нет. В следующий раз постараюсь, чтобы у нас было больше времени.
Вэнди пошла в ванную и вскоре вышла оттуда одетая и накрашенная, с благодарной сияющей улыбкой на лице. Я уже оделся и ждал ее, но она остановила меня:
— Не беспокойся, не надо меня провожать.
— Но я хочу!
— Лучше я пойду одна, — сказала она спокойно и решительно.
Я был удивлен, но уважал ее желание. Крепко обнял ее и сказал:
— Вэнди… Я так счастлив, что мы с тобой встретили друг друга!
— И я тоже, — сказала она, смотря мне в лицо и играя пальцами в моих волосах. — А где документальный фильм, который ты мне обещал?
Я смутился. Она громко рассмеялась и подмигнула:
— Я сразу разгадала твою игру, но притворилась, что поверила.
— Когда я тебя теперь увижу?
— Это зависит от тебя.
— Каким образом?
— Мне нужно сказать тебе кое-что, но не знаю, как ты это воспримешь.
Она уже открыла дверь и держала ее распахнутой, стоя на пороге.
— Я еврейка, — сказала она просто.
— Еврейка?!
— Ты удивлен?
— Нет. Вовсе нет…
— Может, я поступила нечестно, что не сказала тебе с самого начала. Но ты бы в любом случае узнал. Человек не может скрывать свою религию.
Я молчал. Держась за дверь, Вэнди загадочно улыбнулась:
— Подумай серьезно о наших отношениях. Можешь позвонить мне, когда захочешь. Если не позвонишь, спасибо тебе за чудесное время, которое мы провели вместе.
19
Ассистент Карам Абдель Маляк Дос, узнав, что и со второй попытки он не сдал магистерского экзамена, сразу направился к доктору Абдель Фаттаху Бальбаа — заведующему кафедрой хирургии медицинского факультета Айн Шамс… Это произошло знойным летним днем 1975 года. Карам вошел в приемную весь потный от жары и переживаний. Когда секретарь спросил его о цели визита, он ответил:
— По личному делу.
— Доктор Абдель Фаттах-бей ушел в мечеть на полуденную молитву.