Картину здесь повесили на прошлой неделе в ответ на обращение «Actio Catolica» [12] , чтобы «в часы испытаний пробуждать в душах смертных покаяние». Под картиной поставили четырехугольный столик и покрыли его кружевной салфеткой, пожертвованной дворничихой. Позднее по предложению Татара служащие Завода сельскохозяйственных машин купили на свои средства распятие, а жильцы дома украсили этот импровизированный алтарь свечами и цветами. Райзи положила на стол подснежники, сказав при этом, что если они и не принесут пользы, то, во всяком случае, не повредят. Несколько старух опустились вокруг алтаря на колени и принялись перебирать четки.

Паланкаи, спускаясь в убежище, проявил удивительное проворство. При первых же звуках сирены он запер письменный стол, схватил и сунул под мышку учебник японского языка и, прыгая через три ступеньки, ринулся вниз.

Когда проревела сирена во второй раз, Эмиль уже стоял перед «Блудным сыном» и, глядя на покаявшегося грешника, клялся, что отныне систематически будет ходить на молитву и по пятницам не будет есть мясо.

Снова донесся откуда-nо мощный взрыв. Начальник ПВО дома тетушка Варга сказала, как тому учили на курсах, стараясь сохранить присутствие духа жильцов:

— Не бойтесь… это дверь захлопнули.

— Наверное, большую дверь, — заморгал глазами рыжий портной с первого этажа.

— Бомбу сюда не бросят, вот увидите… И раньше были тревоги, но просто так, для острастки… На центр города, на жилые дома бомб не бросали, — сказал старый Коллар, маcтеровой, тоже живущий на первом этаже.

— Не бросали? А заминированные куклы, которые отрывают руки детям? — вмешалась дворничиха.

— Это сказки, мамаша. Вы их видели, эти куклы? — спросил портной.

— Ну-ка, заткнись, большевистская морда! — послышался злобный окрик из глубины подвала. — Прикуси язык, иначе сведу куда следует!

Все с удивлением посмотрели на Паланкаи, который размахивал руками, стоя перед «Блудным сыном»; один рыжий портной испуганно спрятал голову в плечи.

— Если хотите знать, они действительно сбрасывают заминированные куклы. Враг предпринимает террористические налеты на мирные города. Но мы не боимся.

Бум! На сей раз громыхнуло совсем рядом.

Паланкаи выпучил глаза, два-три раза молча открыл рот и сел.

В подвале громко засмеялись. В этот раз действительно хлопнула дверь. Пришли постовые и сообщили, что тревога кончилась.

Пока длилась воздушная тревога, Агнеш думала, как отнесется к ее назначению Тибор. А как он узнает об этом? Ведь она ни за что не станет ему звонить. Тибор должен был сам дать о себе знать и извиниться, что не пришел в четверг на концерт… А если он не позвонит? Ну и пусть, она от этого не умрет.

Все возвратились в контору.

Агнеш села за письменный стол, достала из ящика работу, которую ей следовало закончить, — она передаст свои дела двум другим практикантам и завтра утром займет кресло главного бухгалтера.

На столе Кета зазвонил телефон. Агнеш вздрогнула, когда Миклош сказал в трубку:

— Здравствуйте, Тибор… Короче говоря, не ладятся дела с девизой? Сожалею, но это касается уже не меня. Я ухожу в армию. Наш новый главный бухгалтер — барышня Чаплар. Впредь будете с ней решать эти дела… Да, сейчас позову.

— Целую ручки, Агнеш. Не сердитесь, что я не мог вам позвонить насчет концерта, эти бесконечные тревоги… — начал Тибор.

«Как ты складно умеешь лгать», — подумала Агнеш. Впрочем, зачем ему лгать. Может быть, он и правда хотел ей позвонить. Она тотчас же согласилась на просьбу Тибора после работы ровно в пять часов встретиться у Оперы и обо всем поговорить — и о личных и о служебных делах.

«Да ведь мы работаем до половины шестого, а потом еще надо идти на почту», — хотела было сказать Агнеш. Но тут же вспомнила, что теперь она главный бухгалтер, начальник отдела. Ее не станут больше посылать с поручениями. Отныне, подобно Кету, Татару или госпоже Геренчер, она может сказать другим: «Я ухожу по делам и больше не вернусь…»

— Ладно, встретимся, — и, обрадованно засмеявшись, положила трубку.

Тибор уже ждал ее. Держа в руке завернутую книгу и тщательно перевязанный ленточкой сверток, он прохаживался перед Оперой взад-вперед; завидя Агнеш, Тибор улыбнулся и торопливо пошел ей навстречу.

— Приветствую новоиспеченного главного бухгалтера, — галантно раскланялся он. — В знак моей глубокой почтительности примите этот скромный дар.

— Боже мой, вы что, стали вдруг снобом? Поклоняетесь чинам и рангам?

— Я признаю только заслуги. Но если еще и красота сочетается с заслугами…

Агнеш от смущения покраснела. Еще в школе она считала себя неуклюжей дурнушкой. Среди ее подружек действительно были красивые девушки: цветущие брюнетки с пышными волосами, сверкающими глазами, противницы всякой школьной формы, носившие, несмотря на запрещение, шелковые чулки. Выйдя за ворота шкслы, эти девушки прятали в карман форменную шапку и ловко пудрили нос. В десятиминутные перемены они собирались стайками, шушукались о мальчишках и многозначительно хохотали. Стройная белолицая шатенка Качи Барта показывала любовные письма. Буци Хорват, самая старшая в классе, вполне оформившаяся шестнадцатилетняя девушка, с гордостью рассказывала о том, что можно целоваться не только так, как целует брат или мать… В такие моменты Агнеш забивалась в конец школьного коридора, туда, где жена школьного сторожа тетушка Шедлер продавала булки с сыром и яблоки. Агнеш случалось ходить с друзьями своего брата Карчи в кино, на танцы или на прогулку в Надьрет, но те никогда не награждали ее такими комплиментами, какие мальчики говорили Барте или Хорват. И раз уж она некрасива, то лучше одеваться скромнее: носить темно-синее платье английского покроя, ботинки со шнурками на низком каблуке и коротко стричь волосы, закалывая их с обеих сторон гребешком. Еще никто не говорил, что она красива. Ее называли милой, умной, сообразительной, старательной, но это только раздражало ее, внушало назойливую мысль: другие девушки красавицы, а я — дурнушка.