Румаш глубоко дышал, стоя над поверженным Фальшиным и ожидая, когда тот поднимется. Васька решил было вскочить, но не успел выпрямиться, как подоспевший Чугунов снова сбил его с ног. Фальшив, заметив, что дружки разбежались, вдруг заскулил:

— Хватит, ребятушки. Вдвоем на одного!

— А, подлюга! Научился считать до двух, а до трех еще не умеешь. Так я тя научу, — приговаривал Илюша, колотя Фальшина.

— Не бей по голове, глаз повредишь, не бей, прошу, — снова взмолился тот.

— Боишься, что отметина останется? — лютовал Илюша. — Пусть остается. Пусть все видят. Не приставай к пам. Сиди в своем Церковном конце и дожидайся богатой невесты…

— Хватит! — пожалел Румаш врага. — Есть правило кулачного боя: лежачих не бьют.

— А у нас бьют, — возразил Чугунов. — Если б они свалили тебя с ног, показали б тебе лежачего. Хватит, говоришь? И то. Ненароком дух из него вышибешь. Ковыляй к себе, шакал, да не оглядывайся. А тебя, Рома, никто пальцем не тронет теперь в Сухоречке. Сам проучил молодчиков. Слух об этом аж до Большой Сухоречки дойдет. У всех у нас там родня есть. Как Олин брат, благословляю: любите с Олей друг друга. Может, и вправду породнимся…

Светало. Илюша потоптался на месте и, ничего не прибавив, отправился домой. Румаш поправил галстук, ощупал лоб.

— И мне попало, — сказал он бодро, — шишку посадили.

Оля подошла, ласково дотронулась до его лба. Румаша вдруг одолел хохот. Девушка смутилась:

— Что с тобой? Над чем ты смеешься?

— Над собой. Я много книг прочитал про жизнь разных животных. Вот и подумал, что почыо я как волк бился за свою волчицу. Победил соперника.

— И мне следует поцеловать тебя за это? Ты это хотел сказать? Хорошо, сама тебя поцелую.

Девушка закинула руки за шею любимого, осторожно поцеловала набитую недругами шишку, потом крепко — в губы.

…Что это — лес или роща? Где они? Далеко от села или близко? Кто их сюда завел? Леший ли попутал, змий ли из эдема указал им путь. Спрашивать — бесполезно.

Румаш сидит на траве. Голова Оли у него на коленях. Солнце тщетно пытается их рассмотреть сквозь ветви тополей и берез. Вокруг щебечут птицы. Вдали кукует кукушка, где-то в чаще ухает вяхирь. С торжествующим жужжаньем кружит золотистый шмель.

Девушка затихла с закрытыми глазами. Можно подумать, что она спит.

Вдруг Оля подняла ресницы, обняла Румаша, сказала растерянно:

— Вот как совершилось наше венчанье! Мне нет теперь жизни без тебя!

Наступила троица — праздник цветов. Венец весны. Это для чулзирминской молодежи. Старики, чья весна давно отцвела, отождествили троицу с семиком — языческим праздником поклонения душам умерших.

В старину чуваши начинали праздновать семик в четверг, на седьмой неделе после пасхи. И длился праздник до следующего четверга. Чуваши готовились к «встречам» с прародителями, очищались от телесной и духовной грязи: в бане хлестали себя веником из семик-травы (горицвета), надевали все чистое, вспоминали прошедший год и перед незримо присутствующими предками отпускали себе сами вольные и невольные грехи. Пригласив за стол души недавно умерших родичей, пировали-бражничали, пели веселые песни, плясали. Молодежь справляла свадьбы. Девушки днем в четверг свивали венки, припевая: «Семик семь дней, семик семь дней, ах, почему не семь педель»… Вечером водили хороводы.

С принятием православия постепенно и старики и молодежь забывали о семидневном семике: отмечали его в воскресенье — на троицу, назвав «русским семиком».

Многие дома в Чулзирме накануне семика были украшены зелеными березовыми ветками, горицветом.

Дочки Мурзабая весь вечер хлопотали над праздничным убранством. Уксинэ украшала комнаты цветами. Кулинэ хлопотала во дворе. Тражук охотнее бы помог младшей — развешивать в доме гирлянды цветов, но им завладела Кулинэ. Тражук украдкой бросал взгляды в окна на Уксинэ, копал лунки для молодых березок, срубленных Мирским Тимуком в лесу. Тражук не слушал, что вполголоса говорила ему увядающая дева, не замечал ее томных взглядов. Кулинэ про себя объясняла поведение батрака: «Смущается, бедный. Смирный. С ним будет жить легко».

Троицу шумно справляли и в Чулзирме и в Сухоречке. Русская и чувашская молодежь обычно веселилась на разных берегах реки. Румаш нарушил эту традицию, пригласил Чугунова и его друзей провести этот праздник с чувашами.

Чувашские парни и девушки рассыпались по всему лужку у Телячьего Табора.

Гости из Заречья удивлялись яркости, причудливости, звонкости девичьих нарядов. До сих пор они встречали чувашек только в будни, в простых холщовых платьях. На этих будничных платьях украшение, единственное ожерелье из красных бусинок, казалось неуместным, ненужной данью старине.

Чувашская девушка в праздник выглядит очень нарядной. Белоснежное платье из домотканого тонкого полотна вышито яркими нитками, отделано кумачовыми полосками. Поверх мелких красных бус, что девушки носят и в будни, надето монисто: правильный круг, унизанный крупными черными бусами вперемежку с серебряными монетами: полтинниками и целковыми. У пояса справа — подвеска на пяти нитках крупных синих бус, бронзовый гребешок с козлиной головой и большое кольца с продетыми в него медными и бронзовыми колечками. На поясе сзади — причудливый широкий «хвост» из мелких латунных трубочек наподобие патронных гильз, оканчивающихся длинной черной бахромой. Трудно было бы отличить одну девушку от другой, если б не разноцветные платки и фартуки. Девушка повязывала платок концами назад, при этом спереди сложенный вдвое платок плотно прилегал ко лбу. Замужние чувашки повязывали платки, как русские женщины — концами вперед.