– У Габриель? Нет, – мотнул головой Теннисон, – брак никогда ее не привлекал. Припоминаю, как-то я, учившийся тогда в Кембридже и невероятно важничавший, предупредил сестру, что если она не перестанет с головой зарываться в книги, ни один мужчина не захочет на ней жениться. Габриель рассмеялась и ответила, что это вполне ее устроит – муж будет только помехой науке.

– Выходит, вам не известно имя французского лейтенанта, с которым мисс Теннисон была дружна?

– Француза? Вы имеете в виду кого-то из эмигрантов?

– Нет, я говорю о французском военнопленном офицере. Сестра никогда не упоминала о нем?

– Бог мой, нет, – озадаченно уставился на Девлина адвокат. – Хотите сказать, Габриель увлеклась подобным человеком?

Виконт медленно отпил бренди:

– Не знаю.

– Должно быть, здесь какая-то ошибка.

– Возможно.

Теннисон провел ладонью по глазам, затем по лицу, а когда поднял голову, его черты были искажены душевными муками.

– Кто мог совершить такое? Убить молодую женщину и двух детей…

– Вполне может статься, ваши племянники живы, – утешил его Себастьян. – Еще ничего не известно.

Адвокат кивнул, пошатнувшись при этом всем туловищем:

– Да-да, я стараюсь держаться за эту мысль, но…– Заметно подрагивающей рукой он поднес к губам бокал, и Себастьяну подумалось, что собеседник находится на пределе сил.

– Не знаете, кто мог желать зла вашей сестре или детям?

– Нет. Да и по какой причине кто-либо захотел бы причинить вред Габриель или двум маленьким мальчикам?

– Возможно, некие недруги их отца?

Поразмыслив над предположением, Теннисон покачал головой.

– Мой двоюродный брат – обыкновенный священник в Линкольншире. Меня бы очень удивило, знай он хоть кого-то в Лондоне.

– Не возражаете, – вступила в разговор Геро, – если я взгляну на исследовательские труды Габриель на тот случай, вдруг ее гибель имеет отношение к раскопкам на Кэмлит-Моут? Я могла бы сама подъехать утром на Адельфи.

Теннисон нахмурился, словно возможная связь научных изысканий сестры с ее смертью не приходила ему в голову.

– Разумеется, если вам угодно. С первыми лучами солнца я отправлюсь в Энфилд, но распоряжусь, чтобы слуги оказали вам всяческое требуемое содействие. Можете просто сложить ее бумаги в коробку и забрать, если это поможет делу.

– Несомненно поможет, спасибо.

Поставив бокал, визитер поднялся и раскланялся:

– Вы были столь добры ко мне. Прошу, не трудитесь звонить прислуге, я выйду сам.

– Я спущусь с вами, – предложил Себастьян, чувствуя, как жена провожает их из гостиной прищуренным взглядом.

– Мне кажется, есть кое-что, о чем вы не захотели упоминать в присутствии леди Девлин, – обронил виконт, когда они с Теннисоном пошли вниз по лестнице.

У спутника сделался слегка смущенный вид:

– Нет-нет, ничего такого.

– Существует ли вероятность, что кто-то пытается навредить вам, причиняя зло тем, кого вы любите?

– Мне никто не приходит на ум, – медленно произнес адвокат, когда собеседники спустились на первый этаж. – Хотя при моем ремесле нельзя быть уве… – Теннисон запнулся, округлив глаза: – Боже милостивый… Эмили.

– Эмили? – переспросил виконт.

Бледные щеки адвоката слегка зарумянились.

– Мисс Эмили Гудвин, дочь одного из моих коллег. Леди недавно оказала мне честь, дав согласие стать моей женой, хотя официальное оглашение нашей помолвки вынужденно откладывается из-за смерти ее бабушки по отцу.

– Можете рассчитывать на мое молчание.

– Да, но вы не думаете, что Эмили может грозить опасность?

– Не вижу оснований попусту волновать вашу невесту, особенно учитывая, что о помолвке никому пока не известно. – Себастьян кивнул Морею, и дворецкий открыл дверь. – Однако попросить мисс Гудвин соблюдать осторожность – мысль нелишняя.

– Я так и поступлю, спасибо.

Девлин постоял на пороге, провожая взглядом торопливо уходившего в жаркий вечер визитера, а затем поднялся обратно к жене.

– И к чему ты затеял эти проводы? – вопросила Геро, приподняв бровь, когда муж вернулся в гостиную.

Себастьян поймал себя на улыбке.

– Я подумал, что, возможно, имеется нечто, о чем Теннисону не хотелось говорить в присутствии столь чувствительной леди, как ваша милость.

– В самом деле. Ну и как, имеется?