Безусловно, здесь нужно спорить, поскольку отрицание «идеологичности» тех режимов, которые принято называть «тоталитарными», есть как минимум полемическое упрощение. Идеологии (или хотя бы их «наброски») есть у любых государств, у любых режимов. Другое дело, цельны они или нет, жизнеспособны или нет, популярны или нет и т. д. У нас и в 1990-е годы шла идеологическая работа внутри власти. Результаты были убогими, но они были. Никуда от идеологии не денешься.

Кстати, в февральской лекции Сурков высказался более взвешенно.

Второе. Необходимо найти «объяснение происходившему в последние 20 лет». Разумеется, «не очень хочется признаваться себе в том, где ты был и что ты делал в злополучные 1990-е. Не очень хочется объяснять себе, почему мы потеряли такую огромную страну. Не очень хочется признавать свои ошибки и свои глупости просто-напросто. Но нация наша должна объясниться сама с собой, должна объяснить все, что случилось недавно, и понять, что будет с ней происходить дальше».

Здесь можно только согласиться. Одна из целей идеологии — моделирование прошлого и его «объяснение».

Третье. «…Без ведущего слоя, понимающего цели и задачи, созданного, сформированного на конкурентной основе в открытом обществе, у страны, конечно, нет будущего».

Тоже нечего возразить. Можно, впрочем, добавить, что элита должна быть главным носителем и транслятором государственной идеологии. Чем больше людей в это вовлечено, тем лучше.

Четвертое. «…Наше знаменитое строительство вертикали власти, которое все время обсуждается, было абсолютно необходимым и остается необходимым на сей момент. Но бюрократическое скрепление страны, оно недолговечно. И если мы сейчас не обогатим эту вертикаль власти признаваемой всем народом идеологией, то целостность страны, целостность нации невозможно будет обеспечить. Невозможно удерживать административно то, что должно удерживаться образом будущего, идеалами, ценностями, верой».

Иными словами, государственная идеология, по крайней мере тактическая государственная идеология, должна окончательно обрести национальный статус. Задача амбициозная, но вполне решаемая.

Сурков разграничил понятия «управляемая демократия» и «суверенная демократия». Сразу нужно сказать, что его подход к управляемой демократии оригинален, но тут тот случай, когда дефиниция еще не вполне устоялась и догматизм вряд ли уместен.

Управляемая демократия по Суркову — «это навязываемая некоторыми центрами глобального влияния, навязываемая всем народам без разбора, навязываемая силой и лукавством шаблонная модель неэффективных, а следовательно, управляемых извне политических и экономических режимов».

Здесь в одном определении, как представляется, смешаны два. С одной стороны, управляемая демократия может рассматриваться как методология глобального управления или же как технология решения конкретных политических, экономических и прочих задач посредством «демократизации» — мягкого внедрения или прямого навязывания определенного набора западных демократических стандартов. С другой — управляемой демократией нужно называть политический режим в стране, успешно подвергнутой «демократизации» и отказавшейся либо принужденной отказаться от суверенных претензий, пусть не полностью, но в немалой части.

Суверенной демократией также можно назвать и технологию, используемую режимом, и режим как таковой. Демократия в самом общем смысле представляет собой комплекс правовых и политических институтов, призванных обеспечивать гражданам набор личных, политических, экономических и прочих прав и свобод, участие всех желающих граждан в управлении государством, учет их интересов. С технологической точки зрения суверенная демократия предполагает самостоятельное (максимально самостоятельное) определение форматов демократических институтов. И назвать суверенно-демократическим можно лишь тот режим, который отстаивает собственную самостоятельность и соответственно самостоятельность государства настолько, насколько это целесообразно и возможно в современном мире. «Мы хотим (…) сотрудничать (…) по справедливым правилам, а не управляться извне», — в этой формулировке едва ли не вся суть и суверенной демократии, и нашего практического подхода к суверенитету.

Одного из корреспондентов эти разъяснения не удовлетворили, и он прямо задал вопрос: мол, если Россия — часть Европы, а у той «некий паттерн демократий», причем работающий, то почему бы его просто не заимствовать? И, дескать, чем российское понимание демократии отличается от европейского?

На это Сурков ответил, что, во-первых, никаких принципиальных различий в понимании демократии в России и Европе нет и «паттерны не отличаются». Следовательно, к чему заимствовать то, что уже есть? Во-вторых, суверенитет не означает ни отказа от восприятия чужого политического опыта, ни тем более самоизоляции.

Отдельные институты и стандарты институтов как перенимались, так и будут перениматься. В-третьих, в данном случае быть суверенным — значит самостоятельно решать, что перенимать, а что нет, что переносить на свою почву сразу и целиком, а что постепенно и частично. Сурков здесь довольно последователен: «…в ряде важнейших нюансов демократия в Германии отличается от демократии во Франции не по сути, не паттернами, а схемами своего функционирования. Есть разные традиции, разные уклады (…) Почему с этим никто не хочет считаться? Почему мы должны получать чей-то чертеж и тупо ему следовать? Мы что, не вправе его интерпретировать?».