После получения этого письма Сталин поручил Шкирятову и Ярославскому ознакомить с ним Зиновьева и Каменева. Те немедленно направили в ЦК заявление, в котором называли сообщение Троцкого «гнусной выдумкой» и «отвратительной клеветой с целью скомпрометировать нашу партию» [93]. Понятно, что на суде они подтвердили все обвинения в адрес Троцкого.

Что же касается собственной террористической деятельности, то показания Зиновьева и Каменева отличались чрезвычайной скупостью. На вопросы Вышинского «Вы все убили тов. Кирова?» «Убийство Кирова это дело непосредственно ваших рук?» они отвечали односложным «да».

Однако даже эти подсудимые в ряде случаев допускали двусмысленные формулировки, наталкивавшие на мысль о вынужденности их признаний. Так, во время допроса Бакаева Зиновьев заявил: «По-моему, Бакаев прав, когда говорит, что действительными и главными виновниками злодейского убийства Кирова явились в первую очередь я — Зиновьев, Троцкий и Каменев» [94] (курсив мой.— В. Р.).

То обстоятельство, что существовавший с 1932 года «террористический центр» не был раскрыт ранее, следствие и суд объясняли тщательной конспирацией заговорщиков. Однако из материалов процесса следовало, что «террористическая деятельность» подсудимых сводилась к непрерывным разговорам между собой и с десятками других людей о терроре, устройству совещаний и поездок для передачи директив Троцкого и т. п. В обвинительном акте и приговоре подробно описывалось, как подсудимые создавали многочисленные группы для подготовки террористических актов, «вдохновляли» и «торопили» эти группы, давали друг другу задания и отчитывались в их выполнении. Сама же «деятельная подготовка» терактов ограничивалась наблюдениями за передвижением «вождей» и срывом в последний момент тщательно готовившихся покушений из-за возникновения «непредвиденных обстоятельств».

За всем этим оставался, однако, важный вопрос: какие мотивы толкали подсудимых на их зловещие преступления?

III

«Жажда власти» или «реставрация капитализма»?

На процессе «Московского центра» (январь 1935 года) Зиновьев и Каменев признали лишь свою «моральную и политическую ответственность» за террористические настроения своих бывших сторонников. В сопровождавших судебный отчёт газетных комментариях побудительным мотивом этих террористических и вообще оппозиционных настроений объявлялось стремление к реставрации капиталистического строя в СССР.

Понадобились десятилетия дискредитации социалистической идеи сталинистским и постсталинистским режимами, чтобы стремление к восстановлению капитализма было объявлено в СССР, а затем — в его распавшихся республиках достойным и похвальным. Современному читателю, дезориентированному массированной антикоммунистической пропагандой, трудно представить себе, что означало обвинение в желании реставрировать капиталистические отношения для носителей большевистского типа социального сознания. Во всяком случае оно представлялось не менее оскорбительным и позорным, чем обвинения в измене, шпионаже, вредительстве или подготовке поражения СССР в грядущей войне.

Можно предположить, что Зиновьев и Каменев на встрече со Сталиным, согласившись признать обвинение в террористической деятельности, просили в обмен снять с них обвинение в готовности после своего прихода к власти восстановить в стране капиталистические отношения. Эта просьба в известном смысле отвечала и устремлениям самого Сталина, желавшего устами своих противников объявить, что никакой модели социализма, кроме сталинской, они себе не представляли.

Эта версия с казуистической изощрённостью была впервые представлена в закрытом письме ЦК от 29 июля 1936 года. Здесь со ссылкой на многочисленные показания подследственных утверждалось, что у троцкистов и зиновьевцев не осталось никаких политических мотивов для «борьбы с партией» и они в 30-е годы даже не занимались разработкой «какой-либо и сколько-нибудь цельной и связной политической программы», поскольку были не в состоянии противопоставить никакой положительной программы «политике ВКП(б)». Поэтому после своего прихода к власти они предполагали продолжать проведение сталинской политики.

В письме указывалось, что троцкисты и зиновьевцы после убийства «основных руководителей партии и правительства» рассчитывали прийти к власти потому, что «в глазах партии и широких масс трудящихся они будут выглядеть вполне раскаявшимися и осознавшими свои ошибки и преступления — сторонниками ленинско-сталинской политики». Более конкретное описание этих намерений содержалось в показаниях Каменева о том, что «центр» намечал два варианта захвата власти. Первый сводился к тому, что «после совершения террористического акта над Сталиным в руководстве партии и правительства произойдет замешательство» и оставшиеся «вожди» вступят в переговоры с лидерами троцкистско-зиновьевского блока, в первую очередь с Зиновьевым, Каменевым и Троцким. Этот вариант, несомненно, вложенный в уста Каменева Сталиным — Ежовым, имел целью создать впечатление в «ненадёжности» членов Политбюро, которые, оставшись без Сталина, не найдут ничего лучшего, как передать своим политическим противникам «главенствующее положение» в партии и стране.

Не менее нелепо выглядел и второй вариант, согласно которому после террористического акта над Сталиным в партийном руководстве возникнет «неуверенность и дезорганизованность», чем не замедлят воспользоваться оппозиционеры, чтобы «принудить оставшихся руководителей партии допустить нас к власти или же заставить их уступить нам своё место». И эта версия неявно внушала мысль об исключительности Сталина и жалкой роли его соратников, которые, оставшись без него, позволят лидерам оппозиции отнять у них власть.

Выгодность обоих этих вариантов для Сталина заключалась в том, что в них утверждалось: «перед лицом совершенно неоспоримых успехов социалистического строительства» оппозиционеры утратили какую-либо политическую альтернативу и испытывали лишь озлобление и жажду мести за «полное своё политическое банкротство» [95].

Сталинская версия была закреплена в обвинительном заключении, где указывалось: «с несомненностью установлено, что единственным мотивом организации троцкистско-зиновьевского блока явилось стремление во что бы то ни стало захватить власть» [96]. Следуя этой версии, Вышинский в обвинительной речи заявлял: «Без масс, против масс, но за власть, власть во что бы то ни стало, жажда личной власти — вот вся идеология этой компании, сидящей на скамье подсудимых» [97].