— Ваше Превосходительство, уже очень они пристрелялись, так и жарят, — размахивая, по обыкновению, руками, докладывает Игнациус. — Не пора ли нам изменить расстояние?

— Подождите. Ведь и мы тоже пристрелялись, — хладнокровно возразил Рожественский.

Дальномерщики чётко рапортуют измеренные ими дистанции, старший артиллерийский офицер лейтенант Пётр Евгеньевич Владимирский зычно командует установку целика, и гальванёры передают его приказания, изменяя показания циферблатов, в башни и плутонги. С оглушительным рёвом несутся залпы в сторону врага.

Неприятельская линия заметно продвинулась вперёд. Вот когда нужно было прибавить ходу и выжать из новеньких машин, ещё не полностью истрёпанных длительным походом, всё, что они могли дать. Тогда отпала бы опасность, что противник сможет перерезать наш курс и подвергнуть нашу эскадру продольному огню. Но это значит бросить транспорты на растерзание врагу. Русский адмирал с теми душевными качествами, которыми обладал Рожественский, не мог этого допустить.

И в 2 часа 5 минут Рожественский, скрепя сердце, отдаёт приказание повернуть на два румба вправо, отклоняясь от прямого пути на Владивосток, но зато приведя японскую эскадру снова почти на траверз.

Вскоре после поворота тяжёлый снаряд попадает в кормовую башню. Часть броневой крыши была разорвана и отогнута, но башня не вышла из строя и продолжала интенсивно стрелять. Но зато кормовой и продольный мостики были разбиты, и пожаром были охвачены сигнальная и радиотелеграфные рубки. На шканцах самоотверженно работали пожарные партии под руководством старшего офицера капитана 2-го ранга Андрея Павловича Македонского. Очередной «чемодан» разорвался среди работающих. Македонскому оторвало ногу выше колена, и он потерял сознание.

В руководство партиями вступил Семёнов. Но людей становилось всё меньше и меньше. Их косили осколки после разрывов неприятельских снарядов. Ими также заменяли убыль у орудий крупного и среднего калибра. Отчасти эта убыль была пополнена за счёт прислуги малокалиберной артиллерии, которая так же, как на «Ослябе», была уничтожена в течение первых двадцати минут боя. Но это пополнение было единственным и недолговечным.

В облаках дыма чины пожарных партий метались, как призраки, но чем дальше, тем труднее становилось бороться с пожарами. Осколки очередных попаданий разрывали шланги, их заменяли запасными, но они немедленно превращались в лохмотья. Настал момент, когда резервы иссякли и стало нечем тушить пожары, кроме как примитивными средствами вроде вёдер. В довершение несчастья, шальной осколок оторвал руку у трюмного механика, поручика Генриха Рудольфовича Криммера. На корабле не было больше никого, кто бы знал до подробностей все трюмы и трубопроводы на корабле. Между тем пожар на корме разрастался, и от жары и дыма стало трудно стрелять из кормовых башен.

Помогая тушить пожар, Семёнов видел, как из рубки спустился по трапу, еле держась на ногах, флаг-офицер адмирала лейтенант Сергей Дмитриевич Свербеев. К нему подскочил, чтобы его поддержать, другой флаг-офицер, мичман Владимир Николаевич Демчинский, распоряжавшийся сигнальщиками на открытом мостике Свербеев задыхался и просил пить. Ему подали котелок с водой. Руки у него слушались плохо, губы дрожали и зубы стучали о край котелка.

— Это пустяки… Задохнулся проклятыми газами… Только отдышаться, и это пройдёт… Скажите флаг-капитану… я сейчас вернусь…

Уже посиневшие губы с трудом произносили слова. Из горла доносился хрип. Кровь сочилась из-за изорванной осколком тужурки. Не суждено было ему вернуться не только на мостик, но и к жизни…

На корме лейтенант Анатолий Анатольевич Редкин энергично тушил пожар, чтобы сохранить в действии левую кормовую башню. Повстречавшись с Семеновым, он просил доложить адмиралу о положении на корме броненосца.

— Ну что же адмирал может приказать? — возражал Семёнов.

— Может быть, курс переменить… не знаю, — замялся Редкин.

— То есть выйти из строя?.. Ну, это — вряд ли.

— Нет, вы всё-таки доложите…

Офицеры расстались, чтобы больше уже никогда не встретиться.

Было 2 часа 20 минут. Вместо двух мертвецов в рубке лежало уже пять-шесть человек убитых. Стоять у прорези рубки означало верную смерть или тяжёлое ранение. Адмирал Рожественский был уже ранен в голову. Наблюдение за противником велось теперь поочерёдно. Да и наблюдать было трудно. Броненосец буквально был окружён сплошной стеной воды от всплесков, подымаемых непрекращающимся ливнем снарядов, падающих в море вокруг флагманского корабля.

Находившиеся в рубке склонили свои головы ниже прорези и ожидали своей очереди вести наблюдения. Адмирал сидел, ежеминутно подымаясь, чтобы самому лично удостовериться в происходящем.

Дальномеры были разбиты — сначала один, а вскоре и другой. Без возможности измерять расстояние управление артиллерийским огнём из рубки потеряло смысл. Башни были предоставлены сами себе и должны были сами определять расстояние. Конечно, стрельба «Суворова» потеряла значительную часть своей боевой эффективности.