Теперь Павел видел, как по-разному их изменила война. Он знал, конечно, что сестрам милосердия нелегко приходится, да и Клавдия порассказала. И Анну он расспрашивал как можно больше: пусть выговорится. Такого натерпеться, бедняжка! Но вся эта боль, и грязь, и кровь что-то с ней сделали совсем ему непонятное. Не то что не пристали, но как-то еще и приподняли. Она же светится вся! Не радость, нет. Что-то другое. Но даже когда плачет — светится.

— Так жалко, Павлик, так жалко! Тут убитые, и несешь отравленного — еще дышит, а вот и перестал, и ничего не сделаешь. И, вижу, ежики тут же лежат: как шли куда-то с ежатами, так и умерли гуськом, от газа. И — прямо до слез: к убитым людям уже, получается, привыкла, а к ежикам — нет.

И почему-то не страшно за нее, а ведь это почти кощунство — за нее не бояться! Ведь уже ранили, а кого на войне убивают? Самых лучших, это уж он знает. Взять хоть его полк — что от него осталось? Лучших выбили, а пополнение — »то еще», как сказали бы в Одессе. На офицеров волками смотрят: наслушались социалистов. А кто и остался из надежных — тем выполнять дурацкие приказы. Не обязательно дурацкие, но привыкли все от командования ничего хорошего не ждать. Сколько раз губили армию! Удивительно еще, что держимся, и крепче даже, чем в пятнадцатом. А надолго ли? Не нашлось главнокомандующего лучше царя, надо ж выдумать.

— Ануся. Мне — прямо перед тобой стыдно.

— Ты что?

— Да. Ты больше делаешь, чем можно бы ждать от женщины. А я — непонятно что.

— Павлик, ты заболел, что ли? Офицер, воюешь — как непонятно что?

— Не то. Воюю, конечно. Все как полагается. Но я — шел Россию защищать, а вижу, что валится все. И на фронте плохо, а тут еще хуже. Жулики да болтуны — власть называется. Я сюда ехал, думал — может, хоть какой-то просвет, разобраться. И — ничего. Никакой надежды. Партии, партии — а никто ничего путного не делает.

— А царь, ты думаешь, — тоже никакой надежды?

— Царь у нас последовательнее всех: он на чудо надеется, — повторил Павел где-то слышанные слова. — А я так не могу. Я — должен видеть, как спасти Россию, и этим и заниматься. Я царю присягал, но и России тоже. И — не вижу, как уберечь.

— Но ты свой долг выполняешь.

— Выполнять и исполнить — разница. Все порядочные люди выполняют, а ну как потом окажется, что никто не уберег? Зачем тогда все?

— Ты мне Гамлета не разыгрывай! — рассердилась Анна. Она резко встала и шагнула к окну.

— Я такого уж достаточно наслышалась! Все вы думаете, что Россия — как аквариум с золотыми рыбками: чуть что — вдребезги, и не собрать. А я тебе вот что скажу: она большая. И крепче, чем тебе кажется. И никуда не денется, выживет! Я понимаю, и плохо может быть, и войну даже можем проиграть, и сами между собой передраться.

— Так это и будет самоубийство.

— И ничего не выйдет из этого самоубийства! Стыда потом не оберешься — да. А погибнуть — не погибнем. И я не хочу — про Россию в третьем лице! Это в газетах привыкли ныть: Россия да народ, как со стороны. А мы кто же? Вот мы с тобой — и Россия, и народ, и не ахти какой замечательный, нечего идеализировать. Нас убьют — другие останутся, тоже Россия. И детей нарожают. И не придумывай себе великие миссии, я сумасшедших уже видела.

— Ох, развоевалась! Прямо кошка дикая, а я-то думал: у меня одуванчик, а не жена.

— Это ты меня еще не знаешь. И вообще, когда я слышу нытье с обобщениями — мне хочется начать курить, как социалистки.

— Попробуй только!

— А, вот и голос командный появился! Так-то лучше.

Павел рассмеялся и прихватил ее к себе на колени. Каких-то вещей ей не понять, да и он — понимает ли? А вот он себя снова поймал все на том же: переложить на кого-нибудь свои проблемы. Тоскливо ему, тревожно — так и ей пускай будет? Ну уж нет!

Он поцеловал ее в затылок, зарывшись носом в медовые волосы. Одуванчик и есть. Этакий храбрый заяц.

— Ну, Павлик, правда, не фантазируй. Ты же не лошадь и не поэт, чтобы — с фантазиями. Будет время — увидим, что делать.

— Да, да, умница моя.

Они много ходили по городу, несмотря на предупреждения Надежды Семеновны. Она панически боялась беспорядков, и в каждую хлебную очередь шла как на крест.

— На Выборгской вы знаете, что было? Тоже из-за хлеба началось, а потом пристава убили, и разбили трамваи, и завод на Шпалерной стал.

— Надежда Семеновна, ну что поделать: у вас в Питере всегда что-то происходит. А хлеба мы принесем, не волнуйтесь.

А уже и не ходили трамваи, но стрельбы стало поменьше. На Невском шли демонстрации с красными бантами, и никто не разгонял. Солдаты подмигивали демонстрантам: стрелять, мол, не будем.

Солнце проглядывало изредка, но и то было хорошо для этого странного города. И свет-то тут был слегка неживой, музейный, будто снизу или сбоку. Зато он выхватывал то очень живых мальчишек, галдящих на памятнике Александру III, то бородатого, в пенсне оратора на трибуне из перевернутого киоска, то каких-то женщин, хватающих за ноги казачьих коней.