— С Богом, фраера! — крикнул Мамука.

И в этот момент на них обрушился артобстрел. По майоровцам сосредоточенно била не только неприятельская артиллерия, но и свои; можно было подумать, что они сговорились. Скорее всего это объяснялось тем, что карабинеры успели отойти, освобождая артиллерии простор для обработки вражеских позиций.

Один из снарядов нашел майора и не оставил от него даже клочьев. Это случилось, когда, нашарив по карманам оставшиеся пистолетные патроны, он снаряжал обойму, Мамука же подползал к нему, чтобы спросить, что он имел в виду, когда кричал, чтобы гранатометчиков переместить на правый фланг. Скорее всего майор занялся обоймой только для того, чтобы совладать с нервами. Он так и умер, не успев поведать, что за блестящий тактический маневр мелькнул на этот раз в его преждевременно поседевшей голове и почему он вообразил, что у гранатометчиков оставались боеприпасы, не говоря уже о том, остался ли в живых кто-нибудь из них. Не узнал этого и Мамука — он погиб от разрыва того же снаряда. Перед смертью он страшно хрипел, и Дато на секунду показалось, что если заткнуть пальцем дырку на его разорванном горле, то Мамука не умрет. Мамуку вырвало кровью, перемешанной с гноем. До этого Дато не доводилось видеть, как харкают кровью с гноем солдаты, больные плевритом от безвылазного сидения в сырых окопах. Жалость к несчастным одолевала каждого, кто видел их в таком беспомощном и безнадежном состоянии.

Кто-то крикнул, что пора сваливать. Затем этот кто-то привстал и во весь голос заорал: все равно, мол, погибать, хватит валяться, ребята, давайте попытаемся выйти из-под обстрела. Никто не пошевелился. Но если бы даже кто-нибудь и встал, Дато не подумал бы последовать за ним, потому что чувствовал: артобстрел скоро кончится.

Сперва смолкла наша артиллерия, затем неприятельская, усердно помогавшая нашей истреблять майоровцев. Глаза Мамуки не успели потускнеть. Дато вдруг пронзил испуг — подумал, что Коба тоже убит. Ведь будь он жив, сейчас шарил бы в поисках останков майора — как-никак шурин, брат жены. Оглядевшись, Дато увидел Кобу. Тот, видимо, знал, где находится Дато, что-то кричал другу, но Дато не слышал: от грохота разрывов он совсем оглох. Поднялись еще двое, один из них снайпер в перчатках с обрезанными пальцами. Дато вспомнил, что отчаянные братья-пулеметчики носили такие же перчатки, однако, оглядевшись, братьев не обнаружил.

— Где его искать?! — сказал Коба.

Дато не сразу сообразил, что тот говорит о шурине. Дато пошел к тому месту, где лежал Мамука. Глаза Мамуки уже остекленели, холод выдавливал из них последние остатки жизни. Дато остановился в отдалении, не находя в себе сил приблизиться. Коба опять что-то прокричал, отбросил автомат и взял пулемет. Подошел к Дато.

— Хоть документы заберем! — сказал Дато.

Коба подошел к телу Мамуки, опустился на одно колено и вытащил из кармана документы. Дато подумал, что он снимет и наручные часы, но Коба не снял. Тогда Дато сам снял часы и протянул Кобе, но тот уже поднялся. «Даже не заметил, что я протянул ему часы», — подумал Дато, но когда Коба попросил передать часы Котэ, понял, что от его внимания ничего не ускользнуло.

— Ну, где же все-таки отыскать майора?! — спросил Коба, ни к кому не обращаясь. «Это он о документах!» — догадался Дато.

— Двинулись! — сказал он. Его широко открытые зеленые глаза выдавали растерянность. Он опасался, что у Кобы поехала крыша. Еще бы! Как не свихнуться, когда на твоих глазах в одно мгновение от шурина ничего не осталось.

— Куда это вы наладились, педерасты чертовы!..— вдруг заорал Коба, увидев, что окружавшие их остатки роты уходят. — Может, мы раненых оставляем? Об этом хоть подумали?!

Дато понял, что первый шок Коба преодолел.

— Ищите раненых, а я осмотрюсь и вернусь! — сказал Коба.

— А что делать с ранеными? — спросил солдат, друживший с братьями-пулеметчиками. Боец он был никудышный, но страх свой во время боя старался скрыть.

— Откуда мне знать, что, черт возьми, с ними делать! — ответил Коба. — Кто не сможет идти, прикончим, чтобы не попали в плен живыми!

Дато обеими руками схватил товарища за плечи и тряхнул с такой силой, будто хотел взболтать тому мозги. Коба одним ударом отбросил его руки и, чтобы Дато не повторил своей попытки, упер ему под подбородок ствол пулемета.

— Все в порядке? — спокойно спросил Коба. — Где Котэ Аласания? — Котэ тотчас же откликнулся. Это был подвижный, как ртуть, мужчина лет сорока. Он обладал всеми необходимыми качествами разведчика, но майор почему-то ни разу не посылал его в разведку. — Ты пойдешь налево, я — направо. Заметим время. Ровно через двадцать минут возвращаемся. Понял? — спросил Коба.

— У меня нету часов! — сказал Котэ.

Коба повернулся к Дато и сказал, чтобы тот одолжил Котэ часы Мамуки.

Разведчики ушли. Раненых никто не искал. Оставшиеся стояли в полном молчании, молясь про себя, чтобы ни единого стона не долетело до их слуха: в противном случае это означало непосильную ношу при выходе из окружения. Они стыдились смотреть друг другу в глаза, ибо инстинкт самосохранения заглушал голос совести.

Ноги у Кобы перестали дрожать, но в ушах еще слышался шум крови. Ему было страшно, и тем не менее он продвигался вперед — сперва короткими перебежками от дерева к дереву, потом зигзагами, на всякий случай все-таки держась поближе к деревьям. Время как-будто остановилось. Им снова овладел страх. Местность могла быть заминирована. Он заставил себя не думать об этом.

Через некоторое время решил, что с тех пор, как он ушел в разведку, десять минут наверняка прошло. Ему очень хотелось, чтобы его предположение оправдалось. Когда взглянул на часы, так и оказалось. Он успокоился. То, что к нему возвратилось чувство времени, придало уверенности. Но тишина угнетала. Ему даже захотелось услышать звук стрельбы, хотя бы издали… Но тут в поле его зрения появились боевики противника. Коба распластался на земле.

Боевики продвигались вперед довольно осторожно. Мелькнула мысль затаиться в засаде, уложить хотя бы троих, а там в суматохе вернуться. Ему повезло, что цепь боевиков двигалась медленно. Они подавали друг другу какие-то знаки, и, присмотревшись, Коба понял, что скорее всего перед ним были необстрелянные солдаты, которые, чтобы преодолеть страх, строили из себя опытных боевиков. Несмотря на дикое напряжение, он нашел в себе силы саркастически скривить губы.