Шрифт:
Я знал, что не пройду. Что эти оставшиеся без своего бога дети мне что ржавая мина неосторожному прохожему. Никогда не знаешь…
Но!.. у меня ведь свои есть!.. Мои дети, мои люди. Которых я берег и лелеял, не давая сгинуть в стремительном мире. Вот уж кому я доверял как самому себе!
И я пошел…
Этот район был раньше грязным и безлесым, и офисы здесь в отвоеванной у жилплощади этажах громоздились один на другой. Даже вывески еще не совсем выцвели, особенно если были под стеклом…
— Здесь он работал, — заключил Дар, — и свернул за угол, в малоприметный подвальчик.
Дверь, тяжелая, железная, была давно вбита временем в стену, став ее частью — не вдруг оторвешь, если даже откроешь хитрые довоенные замки. Дар обошел угол дома, внимательно всматриваясь в окна офиса… Стекол там давно не было, но вот решетки, ржавые и убогие, до сих пор ревностно стерегли никому не нужные несколько комнат.
— Нефью… — оглянулся Дар в нерешительности. — Ты ведь можешь…
Слепой учитель покачал головой.
— Нет, малыш, не могу… — и даже пошутил: — Здесь бы небольшой снегоходик с тросом лучше справились…
Дар улыбнулся Миху и Рае, стоявшим от них с Нефью в сторонке… Почему такое «разделение на лагеря» получалось, никто из четверых не понимал. Само как-то…
— Смотри! Телефон! Целый совсем! — отчего-то обрадовался Мих и подбежал к красной будке, где висел изрядно ржавый, но в отличие от всех остальных, целый аппарат. Мальчишка схватил трубку и обернулся: — Может, он работает!
— Да ты что, Мих… — посмеялся Дар. Но потом второе я — вечный шалун — взяло свое: — А ну дай мне!
Мальчишки, забавы ради, покатали друг друга по снежку и пыли довоенной за этот древний телефон, который, дайте сто очков вперед, работать не может в принципе… Какой там, когда все давно мертво? А если и работает, кто из живых возьмет трубку?..
…Дар подставил Миху ловкую подножку и, пока тот вставал, уже прильнул к телефонному уху. Через полсекунды изнывающий от любопытства Мих оказался рядом.
— Позвони отцу! — присоветовал он. — Давай, набирай: пять, семь…
Дар, продолжая дурачиться, набрал номер, скрежеща заржавелым диском так, что у любого стороннего слушателя начинали болеть зубы… И вдруг… замер… А с ним затаили дыхание Мих и двое радиксов…
— Алло… — услышал удивленный Дар…
Глава тридцать первая. Рабочий полдень
Был сонный рабочий полдень. К тому же, еще и почти зимний, так что я отчаянно боролся со сном. И странным предчувствием. Которое я понял было к чему, когда в комнату влетела заинтригованная Регинка с трубкой радиотелефона, зажатой в обе руки…
— Тебя тут Дарий Владиславич спрашивает, — лукаво улыбнулась она.
— Кто? — не понял я.
— Сынок твой…
Я чуть не снес стол вместе со всем, что на нем было, — рванулся отбирать у Регинки трубу.
— Алло! — выпалил я. И услышал:
— Папка…
— Дар, сынок… где ты?
Казалось, я слышал в трубке холодный ветер и эхо мальчишеского голоса…
— Здесь я, пап… На улице, у телефона…
— Родной мой, хороший, не вешай трубку! Постой там и не уходи никуда!
Я выскочил на улицу как был в джинсах, футболке и тапочках… и, спустя несколько заполненных надеждой мгновений, созерцал пустую телефонную будку…
— Пап, я тебя тоже не вижу, — объяснил мальчик.
— Дар, малыш, ты звони… в любое время звони… я тебе номер мобильника дам. Записывай…
— Ты говори, Мих запомнит…
Дрожа от волнения, я продиктовал ему номер…
— Пап… — кажется, Дар был взволнован не меньше меня и потому не знал толком, что сказать… — Знаешь, а я первый раз по телефону звоню… У нас тут нет телефонов. Этот в городе последний.
— А что остальные?
— Да их разбили еще до войны, наверно…
— Какая еще война, сынок?..
— А… — протянул он понимающе. — У тебя ее, наверно, не было… Третья Мировая. Потом — ядерная зима… Вот это, знаешь, очень ржавый телефон…
Я слушал это и верил. Хотя пять минут назад думал, что последние две недели тешил себя глупыми иллюзиями, и на самом деле сынок мой где-то здесь, в городе, и почти меня нашел…
— Папка… Мама тебя помнит. Она очень тебя любит. Правда. У нас сейчас хорошо, тепло почти. Говорят, скоро все оттает и станет как до Войны. Я тогда ученым буду, пап. Ничего, что не воином, нет? А то ты, мама говорила, был воином, да еще самым сильным на этих землях…