— Да, все пересекается, все всегда пересекается… значит, это был твой отец, который кричал в защиту моего отца… ничего не помогло. Странно, что твоего отца самого не арестовали потом…

Немцы растревожились, заговорили все разом. Вспомнили про «фашистские посылки», которые многим потом боком вышли: в тридцать третьем году Германия, узнав о бедственном положении поволжских немцев, которых косил голод, потребовала у Советского Союза разрешить милосердным силам оказать гуманитарную помощь Поволжью. Сталин, скрепя сердце, согласился, и посылки с продуктами стали поступать в немреспублику. С подачи большевистской пропаганды они стали называться «фашистскими посылками», потому что к власти в Германии в то время уже пришел Гитлер. Власти не препятствовали поволжским немцам получать эти посылки, но брали получателей на заметку, чтобы позже припомнить им это при случае. Случаи же возникали по любому поводу: трактор ли сломался, или редиска не взошла; план ли по молоку не выполнен, или сказано было что-то не так, что было не так понято. Многим, очень многим отлились эти посылки кровавыми слезками.

Кто-то из присутствующих призвал, однако, перестать ковыряться в прошлом, в котором ничего уже не изменишь и напомнил, что есть куда более актуальное настоящее с его новыми угрозами. Например, этот указ «Об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного и постоянного поселения лиц, выселенных в отдаленные районы Советского Союза в период Отечественной войны».

— Кто видел этот указ? — резко спросил Аугуст, — кто своими глазами видел этот указ?

— Этот Указ секретный, — объяснили ему.

— А еще есть секретный указ — всем лететь на луну! — закричал Аугуст, — почему вы всему верите, о чем судачат? Нет никакого указа! Прекратите сопли размазывать по лицу! Слышать больше не могу! Прекратите!

Наступила мертвая тишина.

— Но ведь говорят же…, — возразил старый Вентцель.

— Говорят: быков доят! — огрызнулся Аугуст по-русски, и все осторожно засмеялись: всем очень хотелось, чтобы Аугуст был прав, они все хотели зацепиться за его уверенность и укрепиться надеждой от него. Поэтому Аугуст стал вдруг центром внимания и главным оракулом, и добрых полчаса еще втолковывал своим землякам о бессмысленности и нелогичности дурацкого слуха об указе. Мать сидела в сторонке и сияла глазами: она гордилась своим сыном — таким умным и справедливым.

Впервые за несколько лет парторг Авдеев, дежуривший на улице, услышал, как из дома, в котором собрались немцы, раздается бодрая песня: «О, мой милый Аугустин, Аугустин, Аугустин, о, мой милый Аугустин — все позади…».

В мае на школе снова появились добровольцы: подходила пора сдавать объект в эксплуатацию комиссии районного отдела народного образования — с первого сентября запланировано было школу открыть. Неясно было, однако, кто в ней будет работать, если Ульяна Ивановна не вернется. А она не вернется — был слух — потому что родила сына и останется при муже в Алма-Ате. Аугуст с самой осени не бывал на школе: не мог; у него опускались руки, когда он подходил близко к ней, и горечь подступала к горлу. В этих стенах все еще жил тот счастливый вечер, когда он чуть не поцеловал ее, и все что случилось потом было наподобие огнемета, безжалостно спалившего волшебную жар-птицу… Такие чувства он испытывал теперь при виде школы. Но вдруг, на стук молотков и пение ручных пил, его снова потянуло туда. Может быть, сердцу захотелось вспомнить ощущение счастья? Аугуст взял свою ножовку и ящик с инструментами и пошел. Он проработал с тремя мужичками-добровольцами — родителями будущих учеников школы — целый вечер и, странное дело — на душе полегчало: как будто он на эти часы победил червяка, точившего его постоянно; как будто прижал этого змея ногой к земле, был сильней его, победил его, победил боль в себе.

Здесь, на школе, Аугуст застал и Серпушонка. Тот всегда был там, где хотя бы две пары ушей готовы были его слушать. Аугуста Серпушонок начисто проигнорировал, только насторожился немного: не бить ли его пришли за распространяемые небылицы. Но Аугуст, со своей стороны, тоже «не заметил» Серпушонка, и тот успокоился; сам он не работал — печка его давно была готова, а торчал он тут просто так — ради общества и чтобы покомандовать, поразоряться и лапши понавешать на уши колхозным товарищам своим. Товарищи слушали Серпушонка с удовольствием и посмеивались: бесплатное развлечение — будет о чем семью повеселить вечером за столом, пересказывая серпушонковы истории. В тот раз, когда Аугуст вошел, Серпушонок как раз брехал про пистолетного краба: якобы есть такой в море краб, стреляет шариками сжатого воздуха. «Ухо отлетает только так! А который побольше — и башку отстрелить может». Один из мужичков, выходец из западной Белоруссии вздохнул: «Мяне ба аднаго такога: я б знал, к кому яго подсадить». Серпушонок эффектом своей брехни остался доволен. И тут отворилась дверь, и в сруб вошла «Кусачиха» — Анастасия Трофимовна Кусако, «княгиня», которая с недавних пор, прослышав, что дочь председателя не вернется, возомнила себя уже утвержденным директором школу, и так себя и вела — полноправно и нахально. Родители будущих учеников терпели ее оскорбительные придирки молча — чтобы не отыгралось после на детях: с этой дуры станется. Вот и сейчас она прямо с порога закричала:

— Почему палисадник еще не готов? Корова вон у входа нагадила!

— А вы взяли да и вляпались в гамно — правильно я угадал, мадам Кусакина? — вежливо спросил Серпушонок, подбежал к ней и стал разглядывать ее ноги.

— Отойдите от меня! — взвизгнула «директорша», — у Вас блохи на шапке! Вы почему в помещении и в шапке? Снимите немедленно!

— Это не блохи, а муравьи! — с достоинством объяснил ей Серпушонок, — у меня под столом муравьи живут, я им сухари сыплю. А шапка потому, что кумпол мерзнет: на северном полюсе отморозил!; Вы разве не читали, мадам Кусакина, в газете «Правда» за тринадцатый год? Там писали: «Полярный исследователь, адмирал Беллинсгаузен съел в критических условиях свою ездовую собаку, а его личный адъютант — мичман Серпухов Андрей Иванович самоотверженно отморозил кумпол, отдав свою шапку адмиралу. Только благодаря этому оба полярных героя и выжили». Неужто не читали? Я вам вырезку принесу на первый урок: я ее храню свято, вместе с портсигаром Фридриха Энгельса! Понятно Вам? — Серпушонок бережно погладил свой облезший, полуистлевший от времени и тягот алкогольной жизни заячий треух, и продолжал, уже склочным голосом:

— Я этого бобра, между прочим, знал лично, его звали «Трофимыч». Подполз он ко мне однажды на реке Обь и говорит: «На, — говорит, — Андрюша, — возьми мою драгоценную шкуру, чтоб не пропала зря: белуга меня покусала, все равно мне теперь подыхать». Я ему: «Да поживешь еще, Трофимыч, не ссы». А он мне: «Нет, Иваныч, все, конец: даже водочки выпить уже не хочется». Ну, тогда я ему поверил, что да — это конец. И принял его последний вздох, и закрыл ему глаза, и сшил из него шапку себе — на вечную память.

А ты говоришь — «блохи». Какие могут быть блохи на покойнике? Блохи — твари веселые: они живых любят…

— …Попрошу мне впредь не «тыкать»! — перебила его мадам Кусако возмущенно.

— «Впердь» — это как, извините, Настасья Кусаковна, то бишь Трофимовна, прошу пардон? В смысле: слово непонятное Вы произнесли. «Впердь» — это где расположено: спереди или спозади, в соответствии звучанию? — спросил Серпушенок, и великодушно взмахнул рукой: «Ладно, товарищ Кусако, я не буду больше тыкать Вам впердь; а только и Вы тогда моего «Трофимыча» блохами не дразните, а то ему сильно обидно на том свете. Вот увидите: он к Вам еще явится во сне в безобразном еротическом образе…