– К нам привели старосту из соседней деревни. – Ярослав прикрыл глаза, словно пытаясь еще раз вызвать в памяти образ этого человека. – Вы как свидетель, сказали ему, можете рассказать, как на самом деле все происходило. А он весь трясется от страха. Да, он слышал выстрелы…

– Когда? Когда он их слышал?

– Конечно, в сорок первом, когда пришли немцы.

– И вы в это поверили?

– Почти ни у кого из нас не было сомнений. Мы знали, что все основано на лжи. После возвращения мы должны были передать «правду» солдатам…

Напряженный взгляд Анны говорил о том, что разговор близится к концу. Ярослав ослабил застежки на воротнике мундира.

– И что вы им сказали? – Анна говорила громко, не обращая внимания на то, что сидевшие рядом посетители кафе поглядывают в их сторону. – Что это сделали немцы?

– А разве мы могли тогда сказать им что-то другое?

Анна, резко поднявшись из-за столика, шла по залу кафе, пошатываясь, как шла она недавно по Рыночной площади к этим ямам смерти. Она задела стул, наткнулась на официанта, который, ловко лавируя, направлялся с полным подносом к столику в глубине кафе. Официант с явным неодобрением взглянул на человека в военной форме, который смог довести даму до такого состояния. А Ярослав тем временем, продолжая сидеть за столиком с незажженной папиросой, поднял вверх пустую рюмку, давая понять официанту, что заказывает очередную порцию коньяка…

Как она могла забыть, что этот день принадлежит другому человеку?

В гостиной был включен радиоприемник «Телефункен». Анна штопала чулки, но ей достаточно было одного взгляда, чтобы заметить новую прическу Ники и ее нарумяненные щеки.

– Ты слышала? – Анна использовала любую возможность, чтобы убедить Нику в том, как сильно она ошибается, предоставляя новым властям какой бы то ни было кредит доверия. – По радио сообщили об аресте командования «СиН». [8] Они хотят всех, кто не красный, упрятать за решетку. А ты считаешь, что у них есть какие-то идеалы!

Ника знала, что ее открытость навстречу всему, что несет каждый день, ее стремление воспринимать повседневность как праздник для матери было чем-то вроде предательства. На сей раз она не поддержала дискуссию. Она собиралась одолжить у матери коралловые бусы и поэтому не хотела раздражать ее своими замечаниями относительно того, что любая власть поначалу заслуживает хотя бы некоторого доверия.

– Одолжи мне бусы.

– Ты куда-то собираешься?

– В оперетту.

Именно в этот момент в дверях гостиной появилась Буся. На ней было выходное платье, на шее висела та самая камея на серебряной цепочке, которую она когда-то одолжила Нике, когда та в первый раз в жизни отправлялась в театр. Анна кивнула на дочь:

– Представь себе, она в день именин своего отца собирается в оперетту.

Прежде день именин Анджея всегда был для них тем днем, когда, собравшись втроем, они вспоминали его, восполняя с помощью памяти его отсутствие. Как она могла забыть, что сегодня как раз тот день, когда отмечаются так называемые «анджейки»? Может, и не забыла вовсе, а просто не придала этому значения, ведь Юр ясно сказал, что у него есть билеты в оперетту как раз на вечер, посвященный этому именинному дню. И вот теперь она ловит устремленный на нее взгляд вечно слезящихся глаз Буси, которая не может поверить, что Ника собирается в этот вечер уйти из дома. Ведь этот вечер всегда принадлежал ему!

– Я испекла бисквитный торт. – Буся погладила внучку по плечу. – Твой отец обожал его. Мы посмотрим старые фотографии…

– Это ее все меньше и меньше интересует. – Анна критически смотрела на Нику, примерявшую перед зеркалом материнские бусы. – Почему ты именно сегодня куда-то уходишь?

– Юру достались льготные студенческие билеты.

– Значит, ты выбираешь его! – Анна опустилась на диван и жестом, полным отчаяния, указала на портрет Анджея на стене. – Твой отец не в счет!

Ника сорвала с шеи бусы и бросила их на колени матери. Она стояла перед ней, и слова, которые долго копились внутри нее, лавиной вырвались наружу: она не хочет жить прошлым, не хочет напоминать собой те выцветшие фотографии, которые хранятся в их семейном альбоме!

– Ты ревнуешь, что меня кто-то ждет. Ты просто ревнуешь к чьей-то любви! Почему ты не хочешь примириться с тем, что мне восемнадцать лет?! Мне что, всю жизнь искать могилу отца?! Я не археолог, чтобы копаться в прошлом!

Анна нервически прикрыла уши руками. Буся засеменила к Нике и сложила руки в умоляющем жесте, стараясь прервать поток этих ранящих Анну слов. Однако Ника уже не могла остановиться. Она должна была до конца высказать все, что накопилось у нее на душе, до последнего слова, иначе она бы просто задохнулась.

– Отец наверняка хотел бы, чтобы я радовалась жизни!

– Он хотел бы радоваться вместе с тобой, – тихо произнесла Анна и добавила: – Ну, иди же в свою оперетту, если в этом и есть твоя жизнь!

И это были последние слова, которыми они обменялись в тот день.

Последний день ноября выдался туманным, пропитанным влажностью, как губка. Фонари, казалось, плыли в воздухе как в море тумана. Ника медленно шла по бульварам, Плантам, шаркая ногами по опавшим листьям.