Тут взгляд Арама упал на серию объявлений, которые сначала напомнили ему те предложения, которые обычно встречаются подколотыми к «Америкен Экспресс». На первый взгляд они, казалось, дисгармонизировали со всем остальным. А главное, в них царил, и совершенно неприкрыто, тот дух посредничества, за которым в прошлом обращались к посыльным, барменам, метрдотелям. Те, кто сменил прежних распорядителей, уже больше не считали необходимым казаться скромными или боязливыми. И хороший тон как таковой здесь был уже не чем иным, как притворством и двусмысленностью. Вне всякого сомнения, Тобиас перевернулся бы в своем гштадском порфировом мавзолее, доставь ему кто-нибудь эти объявления. Ему показалось бы скандальным не столько их содержание, сколько то, что они появились в его журнале. Как же быстро летит время. А в последнее десятилетие просто невероятно быстро. Время и ритм времени. Меняющийся параметр. Только на этот раз внезапно участился, передавая свой ритм метроному, человеческий пульс. Больше не существует ma non troppo. [32] Бешеный галоп, в котором все выставляют свои ягодицы. И тем не менее, даже несмотря на это, появление подобной информации в журнале, где, казалось, все было направлено на то, чтобы поддерживать марку фирмы, разумное использование денег и досуга, ошеломляло.

Он прочитал следующее: «American gentleman, 42 occasional visitor to Europe, wishes to correspond with attractive and witty ladies who may by occasional visitor to America. Will answer all letters and return all photos…». [33]

И это даже не был тон наивных матримониальных объявлений, а тон простого желания завязать контакты при минимальных усилиях. Или вот, среди прочих, такое объявление, еще более прозрачное: «I am a yong Persian female studentt (21). I love travelling. I would like travel through U. S. A. Please write to Box n 66. 73 ACCUEIL»… [34]

В этом контексте содержащийся в названии журнала оттенок «ретро» выглядел весьма двусмысленным, хотя отныне подобное толкование предполагалось и принималось. Следующая фаза должна предполагать, что в разделе девушек кандидаты будут указывать объем бедер и груди, а в отделе мужчин — размеры пениса. Все это казалось скорее забавным. Однако что общего между Тобиасом с его журналом и подобным промыслом? Подобные предложения, опрокидывая ход времени, отсылали все эти новые отели с кондиционированным воздухом и огромными площадями к дурной репутации этой профессии от самых ее истоков: когда постоялый двор был не чем иным, как лупанарием, вертепом, дурным местом. Это лишний раз подтверждает, что одно и то же слово может означать разные вещи.

Арам, возможно, потому, что он приближался к пятидесяти, не очень жаловал эти напоминания об убыстрившемся ходе времени, который силою вещей делал из него в какой-то степени зрителя этой иконоборческой суматохи, разбивающей модели, которые в действительности никогда не были его моделями.

Все поменялось, едва ли не в один день. В результате всеобщего отказа от ритуалов и от литургии. Он ощущал себя слишком посторонним, чтобы это могло его затронуть или ущемить. Он родился на обочине и не страдал от этого. По существу, весь этот мир стал его миром лишь потому, что его причислили к нему в эпоху «Отеля на водах» с помощью привилегии, которой он не добивался, но которую своим жестом подтвердил Тобиас, сделав его наследником.

Как только он получил эту долю причастности, заинтересованности — долю, которая весьма уменьшилась после дележа с другими наследниками и после выплаты налогов, — он стал свидетелем медленного и торжественного, начавшегося с периферии развала фирмы. Однако поскольку и жизнь уходила тоже, он склонен был рассматривать эту получившую отсрочку катастрофу во взаимосвязи с естественным процессом своего собственного существования, включающего неизбежную эрозию и сдачу позиций. Его истинными «домами» оставались рассеянные, словно на какой-нибудь астрологической карте, места, куда он время от времени возвращался, и каждое из них было созвучно той или иной части его самого, тому или иному событию, моменту счастья, болезни, внезапной опасности, угрожавшей даже его жизни, — как, например, в Мюнхене, когда забаррикадировавшийся в его комнате бывший нацист целился в него из револьвера, — наконец, целому множеству мимолетных приключений. Каждый из этих «домов» хранил свой особый аромат, память об иной реальности, и когда он туда возвращался с другого конца света, то тотчас обнаруживал «влияния», которые испытывал здесь на себе в прошлом. Эти места никогда не были для него «жилищами», а лишь транзитными пунктами, бродами, мостами, соединяющими один берег с другим, и истинным его местом всегда оставалась их перемена.

Здесь в Монтрё находился вход, начало. А где окажется выход из этого кольца? В каком «доме»? Таких вопросов он себе не задавал.

Боже, ну чем могла бы сейчас заниматься Дория?.. Названный срок уже давно истек. Накануне, в Нью-Йорке, Монтрё ответил сразу же, и в ту же минуту он уже говорил с Орландо. Но сейчас он был не в Нью-Йорке. Он сунул журнал в корзину для бумаг. По правде говоря, что его раздражало в этих объявлениях, так это витиеватые благовидные предлоги. Он любил, чтобы люди показывали себя такими, какие, они есть. И в конечном счете большой отель является местом, где люди тоже могут показывать свое настоящее лицо и предлагать себя при помощи обезоруживающего реализма.

Это ему напоминало Одного типа, лифтера в Ментоне, который обслуживал в постели всех подряд, кто только к нему ни обращался, причем комментировал это так: «Я зашибаю, а задница расплачивается!» За подобную способность всегда быть в пике формы, независимо от возраста, цвета кожи или пола партнеров, персонал, пораженный талантами, которыми молодой лифтер никогда не одаривал мелкую сошку, прозвал его «С-четверти-оборота». Не это ли его погубило? Дирекция выставила его за дверь. Однако двух сезонов ему хватило, чтобы создать себе особую клиентуру среди всей клиентуры и, следовательно, проложить себе почтенный путь в жизни. Его удачливость в том и состояла: не промах малый, всегда готов на подвиг удалой! Теперь уже никто не удивляется, когда гондольеры становятся сталелитейными магнатами.

В этом отношении «Гостеприимство» еще несколько отставал, и его целомудрие могло показаться чрезмерным. Каждая эпоха в определенный момент подводит детонатор под груз обычаев, и порой заряд взрывается. В том, что касается современной эпохи, то ничто так не поколебало благопристойности, ничто не оказалось столь губительным для некоторых условностей, как первый оргазм, отснятый на пленку и свободно показанный на всех экранах. Все остальное из этой области относилось к разряду разговоров.

Таким образом, «Гостеприимство», обнаруживая свою робость в области встреч, подтверждал свою верность прошлому, культивировавшему сдержанность в том, что касалось контактов, к коим стремились люди одного пола либо разных полов. Между тем в этой области эволюция нравов поставила в очень невыгодное положение определенную часть персонала старинных отелей с прустовскими флюидами. Посыльные и другие служащие подобного ранга, не имея устойчивых контактов с клиентами, каждый сезон меняющимися, как листья на деревьях, почти совсем утратили свою роль тайных агентов, курьеров, иногда даже маклеров, необходимых как для того, чтобы помочь продать в срочном порядке драгоценности, яхту, шикарный автомобиль, так и для того, чтобы быть в курсе запросов очаровательных созданий, оказавшихся в затруднительном положении в момент оплаты счета. Перемены здесь выразились очень отчетливо. Решительный отказ от табу привел к устранению посредников.