— Ну да не знаю, или в меня, или вгору — вверх — я так бежала, сколько было духу. Прибегаю назад до сестры. Она: «Ой, что ты такая белая, ой, где это ноги в кровь посекла?» «Если бы, — говорю, — вы знали, что со мною случилось…» До дому идти боюся. Пошла другой дорогой. Матери все расповила — рассказала. «Что ж, поди в окопе сховайся,» — она мне говорит. Да я и пошла. У нас окоп был тогда. Полежала трохи — немного. Посидела. Неймется мне. Я взяла мешок да покрывало, пошла в калачи. Такие высокие росли у нас тогда калачи, будто нынче будяк. Легла там, а только что-то сумно и страшно. Где-то час я там пробыла, может и больше или меньше, да что-то мне вступило. Быстро встала, взяла покрывало, пошла до дому, бо не могу никак. Оглянулась — ма-атушки! В меня и до сих, как вспомню, мурашки по коже побегут, сердце захолонет. Через калачи наши, как раз по тому месту, где я лежала, немец на коне проскакал. Или то Бог меня надоумил, или что то было… Не знаю, — ее передернуло от этого воспоминания.

— Бабушка, вы сказали, немец был добровольцем, — вдруг поняла я.

— Конечно что добровольцем, бо он украинский язык знал. Тогда много кто был у них добровольцем. Полицаи были… — Вздыхая, она поднялась, пошла доить корову. — Ни хвилиночки нет свободной…

Выплеснув темную мутную воду из таза, я отправилась к колонке полоскать джинсы.

Верещит радиотрубка. Стараюсь не реагировать на этот пульт дистанционного управления людьми. Когда на месте кто-то из домочадцев, прошу их отвечать, дескать, сплю или гуляю. Лешка обычно кивает и забывает о просьбе. Мама вздыхает. А папа:

— Договорись лично.

— О чем?

— Ну, что спишь или гуляешь.

Какой же он голосистый, этот телефон.

— Привет. Что трубку не снимаешь?

Что-то внутри дрогнуло.

— Я тебя не узнала.

— По телефонному звонку? — Смеется Никита. — Увидимся сегодня?..

Увидеться или нет? Вот если бы сгущать время, как молоко, и разгущать его, когда нужно…

Ладно, решено. Еду.

Необычно медленно ползет своей норой метрошная гусеница. Люди какие-то вялые. Покачиваюсь в такт вагону — лень держаться. Медленно иду по переходу. Плыву по теченью.

Беловолосый старик с шапкой-ушанкой в руке. Протягивает ее:

— Подайте!

Я поспешно достаю из кармана деньги. Последние. Негусто. Он пристально, неотрывно смотрит на меня глазами неопределенного цвета. Зря я согласилась с Никитой встретиться. Зря. Старик хмурит серые брови. Надо вернуться в квартиру и отключить телефон. И ключ — на три оборота.

— Взгляд не отводи, дочка. — Тихо говорит старик, приблизившись и дыша луком. — Это поможет в жизни. Так вот и смотри в глаза людям. Подмигивает, как сообщнице.

— Следующая станция — Маяковская, — произносит голос ниоткуда и никому.

Никита стоит у колонны. Подхожу — почему-то на ватных ногах.

— Извини, опоздала. Все как-то медленно сегодня.

— Ничего.

Каким тоном он это сказал? Небрежным? Невозмутимым? Спокойным?

— Знаешь, у меня совсем немного времени… — говорю извиняющимся тоном.

— Не беспокойся.

Сухо, как конвоир. Заглядываю в лицо — глухо.

Мы в каком-то дворе, под деревом. На гравии — тени, окурки, прошлогодние листья. Никита усаживает меня на скамейку, возвышается, суров и неколебим. Забавно.

— Такие разговоры обычно не длятся долго. Извини, что по глупости нарушил твое расписание дня, — начинает он.

Окончив загодя продуманное вступление, садится рядом:

— Не мог я тебе этих простых слов по телефону сказать. Потирает ладонью лоб.

— Прогуляемся, — предлагаю я.

В городе сегодня душно. Машины. Говорить невозможно. Зачем-то останавливаемся напротив какой-то витрины. Стоим и молчим — то ли слишком много должно быть сказано, то ли сказать нечего.

— Насильно мил не будешь, — с застывшей улыбкой говорит Никита. — Прости за банальность.

Я делаю судорожное движение.

— Не надо. — Он спокойно поднимает руку. — Тихо.

Смотрит прямо в глаза. Может быть, тот старик ему тоже встречался? Я напряженно держу взгляд. Но не могу.

Никита отступает на шаг, слегка кивает и не спеша уходит. Гляжу вослед. Силуэт.

Все? Опускаюсь на асфальт, на корточки. Встала бы и на колени — так я устала. Но на колени — довольно пошло, и потом, выстиранные джинсы. Догнать? Только в семнадцать лет могут быть такие невнятные, такие больные и такие важные встречи, разговоры, размолвки.

— Какое облегченье, что он ушел! — говорю кому-то.

Дурацкая, дурацкая детская история.

Умер дед. Это произошло в апреле. Я впервые в жизни (Господи, и как надеюсь, что больше никогда) увидела, как мамино лицо позеленело и состарилось в минуту. Телефонная трубка выпала у нее из рук.

Она собралась на похороны. Всегдашний Киевский вокзал, навевающий приятные мысли, нынче выглядел каким-то наваждением. Не верилось, что дед, наш властный, суровый, и вместе с тем всегда ласковый к внукам дед больше никогда не встретит нас у зеленой калитки.