Последние увлекшиеся выпивохи, и те изумленно подняли головы: политическая песня, вот это да… Мишка допел, взор сияет. Короткие волосы на голове топорщатся сильнее обычного. Стас обнял его, всплакнул:

— Нет, ты все же певец. Это ж твоя песня. Поэт ты. Мишка…

— Миш, извини… Поговорить, — позвала я.

— Поговорить? — с удивлением отозвался певец и поэт, — пойдем…

В его тоне: «О чем с тобой можно говорить?» Ох, Наташка! Нашла пастора…

Лестничная клетка, дверь с мутным стеклом. Тихо. Пролеты вверх, пролеты вниз.

— Я не просто так о предательстве пел, — начал вдруг Мишка. — Понимаешь, это же проблема. Одна из главных, можно сказать. Мы все и всегда предаем друг друга.

— Миша! Мне неловко, что я в такой роли выступаю. Но уж очень меня просили… В общем… Один человек влюблен в тебя. До готовности к самоубийству.

— Вот как? — задумчиво говорит Мишка. — Я тоже однажды хотел свести счеты с жизнью…

— И как далеко зашел?

— Взял лезвие, чиркнул по руке. Хотел в ванную, но она грязная была. Вскоре друзья приперлись. Стали фотографировать.

— То есть?

— То есть взяли «Кэнон» и отщелкали несколько кадров. Труп в луже крови, — рассмеялся Мишаня.

— Веселые у тебя друзья…

— Друг — это тот, с кем можно мечтать. — Изъяснился этот ученый балбес. — Даже если о разном. А для тебя кто друг?

Стена разрисована похабщиной. На полу — окурки, обрывки… А мы о высоком…

— Я только хотела тебе сказать, чтоб ты повнимательней огляделся. Ее имени не назову, но вдруг сам увидишь…

— Знаешь, как в армии говорят? Любовь — это стремление двух дураков сделать третьего.

— Да знаю, знаю. — Отмахнулась я, начиная злиться. — Там и покрепче говорят.

— Точно. — Хохотнул Мишка. — Но что любовь? Любви не существует. Это понятие себя изжило. Сходство интересов плюс телесное влечение равняется любовь. Любить можно еду, музыку, собаку. А человек может нравится. К нему можно быть привязанным…

Остапа понесло.

Наталья дожидалась моего донесения в темной комнате.

— Ну, как? — Кинулась навстречу. — Что он сказал? Так и не догадался, что это я? Чего ты молчишь?

— Самой надо свои сердечные дела улаживать! А вообще, Наташ, любовь отменили…

Серый служил. В Украине служал на полгода меньше, чем в России. Сперва хлопец ох как не хотел в армию.

— Сына, — увещевала тетя Ганна, — куда ж ты денешься? Нет у нас денег даже отсрочку тебе сделать.

— Государство не спрашивае, — вступал дядя Петро, — шо ты йив, шо ты носыв, де ты вчился. А как восемнадцать тебе стукнуло, тут оно протягивает руки. Хиба ж это справедливо?

Во времена наших родителей, рассказывают, если парень не служил в армии, на него посматривали косо: не больной ли, часом? А сейчас — лихие времена! Не ровен час, инвалидом из этой армии вернется. Вон сколько в газетах пишут, по телевидению показывают!

Но Серый служил. И, отслужив, пришел, широкоплечий, статный. Много нарассказывал историй, и смешных, и страшноватеньких — всяких. Он не скрыл, что армия — не мед, доложил все честь по чести. Но было впечатление, что втихаря гордится парень своей взрослостью и причастностью к мужскому делу. Он привез блокнотик-самоклейку, маленький, затрепанный, испещренный рисунками мечей, сердец и оплывших свечек в виде обезглавленных голых женщин, а также изображениями «духов», «черпаков», «дедов» и «дембелей», и посвятил нас в неофициальную иерархию военных чинов. Блокнотик этот содержал в себе всевозможные сентенции, стихотворения и частушки, исполненные щемящей тоски, орфографических ошибок и жуткой похабщины. Серган хранит этот блокнот как первейшую драгоценность и любит на досуге порассказать эпизод-другой из своей заметно обогатившейся биографии.

— Опять наився! — Всплескивает руками бабушка. — Шо ж це таке?

Дед молча, сутулясь, пробирается мимо бабы. Чего-то буркнув, отправляется к сараю, где под крышей стоит механическое сооружение прошлого века — сечка. Вот чугунное колесо повернулось, застучало. Дед сечет траву, ботву на корм корове. На бабу не обижается. Действительно, перебрал сегодня. Помогал соседям переворачивать сено. Как не угостят после работы? А угощают — как отказаться?

Вечером дед добирает еще. И где только он умудряется хранить свою сивуху? Если бабка ее и под землей находит. Хлебнув этой гадости на ночь, валится деде на софу в прихожей, гундит. Когда он пьян, ему всегда жалко себя, обида берет за прожитую жизнь за непутевую. Жил, батрачил, брал на пуп работу непосильную, а теперь даже выпить не дадут. Все ругают, некому пожалеть деда.

— Эх, жись ты мне сгубила, — ругается он на бабу, и плачет. — Ты ж мне всю душу вымотала!

Перед тем, как после трудового дня уж совсем отойти ко сну, наш боевой дед непременно должен пропеть свой любимый лирический марш:

— Первым делом, первым делом самолеты, ну а девушки, а девушки потом…

Все, теперь сон. С богатырским храпом и посвистом.

Однажды у отца в Киеве отобрали права. Гнал он с превышением скорости, его тормознули. Он не остановился. Его, конечно, догнали, прижали к обочине, а убедившись, что трезвый, пришли в полное негодование. Обещали, что этот наглый москвич через Прагу права получать будет.