— Посмотрите, ваше превосходительство. — Лейтенант Константин Пилкин подал губернатору бумажку. — Любопытные тут записи. Нашли у убитого английского офицера. Полагаю, что он командовал сегодня первым десантом. На сорочке покойника есть надпись «Parker». Видимо, это его фамилия. В записке указано, что десантников было шестьсот семьдесят шесть.

— Если учесть, — рассудил губернатор, — что у перешейка пять гребных судов дополнительно высадили не менее двухсот человек, то против нас на Никольской сопке дрались сот девять моряков и солдат морской пехоты.

— А сколько же наших было в деле? — поинтересовался Пилкин. — Человек триста?

— Не более, — подтвердил Завойко и предложил посчитать точнее. — В бою на сопке участвовало десять стрелковых партий. У господ Губарева и Михайлова было по пятьдесят человек, у вас, Анкудинова и Арбузова — по тридцать, у Фесуна, Скондракова, Жилкина и Давыдова — по двадцать, у Спылихина — восемнадцать. Вот, Константин Павлович, и вся арифметика.

— Двести восемьдесят восемь нижних чинов и десять командиров, — подытожил Пилкин. — Получается, что нас

на сопке было втрое меньше. А как заморские вояки драпали! Кто бы мог подумать…

— И на сопке, и в целом в эскадре неприятель превосходил нас втрое. Но факт есть факт — наши люди сражались молодецки! — заключил губернатор.

Пилкин обратил внимание Завойко на карандашную пометку на бумажке убитого офицера.

— И как вы думаете, что здесь написано? — интригующе спросил он и тут же перевел: — «Не забыть взять десять ручных кандалов».

— Забавно! — губернатор загадочно улыбнулся и покачал головой: — Вот сукины сыны! Ведь были уверены, что сегодня захватят порт. Любопытно, кому же эти кандалы предназначались?

— Первые, бесспорно, вам, — ответил Пилкин, загибая палец. — Вторые, полагаю, вашему помощнику, остальные, видимо, командирам двух кораблей и шести батарей.

— Возможно, — в задумчивости произнес Василий Степанович. — Удивляет их наглая самоуверенность. Кандалы… Дай завоевателям волю, и они закуют в железо целые пароды.

Примерно через час стали известны потери защитников порта: убитых тридцать один человек, раненых шестьдесят пять.

— Каждый третий, кто был в деле на Никольской сопке, пролил кровь, — мрачно заметил губернатор. — Утрата тяжелая. Но ведь еще придется драться. Надо полагать, штандарт они нам свой не оставят. Сейчас неприятель до крайности озлоблен. Штурм порта непременно возобновит.

Мнение губернатора разделили все командиры.

— А сколько человек мы у них вывели из строя? — поинтересовался поручик Губарев.

— Это сейчас сказать трудно, — ответил Пилкин. — Раненых и трупы они же в основном унесли с собой.

Стали все же подсчитывать. Англичане и французы не успели забрать на корабли только тридцать восемь трупов, в том числе четырех офицеров. Припомнили сколько катеров отвалило от берега с убитыми и ранеными, и получалось, что неприятель в бою 24 августа потерял на сопке не менее трехсот человек.

— Так, господа, и положено, — с серьезной миной попытался узаконить вражеские потери лейтенант Пил-

кин. — Живых их было втрое больше, и в пораженных такой же перевес выдержали.

— Может, и так положено, но мы их порядком положили, — обыграл слова мичман Фесун. — У англичан адмирала не стало. Чего только он один стоит! И корабли изрядно потрепаны. Позорники эти чужеземцы, да и только!

Губернатор и офицеры были уверены, что обозленный неудачей неприятель предпримет теперь более яростный штурм города. А как же иначе? Пусть мал российский порт, но битва за него — престиж воюющих стран.

— А это кто? — подал голос Пилкин.

От порохового погреба к группе офицеров, окруживших губернатора, пьяной походкой шел человек в рваной, обляпанной грязью одежде. Выделывая ногами кренделя, он искал кого-то глазами. Худой и обросший, с впалыми щеками, человек остановился против губернатора и, качаясь, приложил руку к козырьку офицерской фуражки.

— Ваше превосход…во! — хрипло проговорил он. — Выполняя приказ…

— Стиценков! — выкрикнул кто-то.

Это был он. Капитан-лейтенант вытащил из-под кителя большой мокрый пакет с сургучными печатями и дрожащими руками протянул губернатору.

— Откуда вы? — удивленно спросил Завойко.

— Из Усть-Большерецка… Прибыл на шхуне «Восток»… «Аврору» велено — в Де-Кастри…

Ноги капитан-лейтенанта подкосились, и он рухнул на землю, перевернувшись на спину, закрыл глаза.

— Не трогайте его, — приостановил Завойко встрепенувшихся офицеров. — Спит. Человек проделал пешком три сотни верст и, похоже, без продыха… Подать носилки! Пусть отнесут господина офицера домой.

Василий Степанович вскрыл конверт. Прочитав послание, покачал головой.